gulags_lv

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Par padomju gestapo mehanismu

Intervija ar Sibīrijas vēsturnieku A. Tepljakovu. (krievu valodā).
Lielā terora 75-gades atcerei.
Radio Svoboda.

Staļins: “Latviešus jāiznīcina … jāšauj kā trakus suņus”.

Сталин секретарю Красноярского крайкома ВКП(б) прямо сказал, что “все эти немцы, поляки, латыши – это изменнические нации, подлежащие уничтожению, надо ставить их на колени и стрелять как бешеных собак”.


Алексей Тепляков: “В Вологодской области чекисты рубят приговоренных к расстрелу топорами. В Новосибирской – в одной из тюрем задушили более 600 человек…”

Опубликовано 30.07.2012

Михаил Соколов: Мы продолжаем наш цикл передач, посвященный 75-летию Большого террора в СССР. Сегодня в нашей московской студии наш гость из Новосибирска Алексей тепляков, кандидат исторических наук, автор монографии “Машина террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 году”.

Я замечу, что по охвату и по периодизации эта книга выходит за рамки своего названия, фактически показывает весь механизм работы “советского гестапо”.

Алексей Георгиевич, я хотел бы сказать, что формально ваш рассказ начинается с 1929 года, года великого перелома, но, тем не менее, естественно, вы прекрасно знаете и предыдущий период.

Можно ли сказать, что за предшествующее десятилетие Лениным, Дзержинским, Сталиным, вообще партией большевиков был создан идеальный механизм физического уничтожения противников большевистской диктатуры?

Алексей Тепляков: Совершенно поразительным образом на формирование вот этого беспощадного и очень эффективного карательного аппарата у большевиков ушли скорее месяцы, чем годы. Они, не имея никакого опыта предварительного, тем не менее, создали очень эффективную охранку, которая дальше только развивалась.

Михаил Соколов: А что им помогло, собственно, откуда взялись кадры, профессионалы? Или ленинская теория оказалась очень хороша на практике?

Алексей Тепляков: Ленинская теория замечательно наложилась на те особенности, которые были в России. Очень архаическое население, взбаламученное войной, выдало огромное количество людей, невероятное просто готовых убивать. Они знали великую тайну, непостижимую нормальному человеку:  что убить легко.

И если руководство состояло в основном из профессиональных революционеров, в ЧК в центре и на местах, то весь остальной аппарат наполнялся с бора по сосенке. И это была, конечно, главная проблема найти людей, которые были бы готовы на все, при этом были бы хотя бы слегка грамотны и хоть как-то дисциплинированы.

И вот как раз с дисциплинированностью были большие проблемы, и с самого начала органы ЧК были колоссально криминализированы. Все наказания, которые были, не смогли очистить органы, и они с самого начала формировались по принципу круговой поруки, которая базировалась на чувстве безнаказанности. Наказывали тех, кто плохо скрывал свои преступления, тех, за кем обнаруживали политические грешки. И вообще чекистская система была военизированная, и там виновного назначало начальство.

Михаил Соколов: А где большевики находили кадры палачей для ЧК ОГПУ? Одни указывают на большое количество, как тогда выражались, «инородцев», другие на наличие в ЧК-ОГПУ, как вы подчеркнули, большого количества уголовных элементов.

Мне кажется, что, прежде всего, главной базой для этой системы были маргиналы, малограмотные рабочие, крестьяне, в которых искусственно возбуждали классовую ненависть.

Алексей Тепляков: Да, я совершенно согласен. После Первой мировой войны, революции, в ходе Гражданской войны образовался огромный кадры людей, которые прошли через войну. Именно среди них вербовались рядовые сотрудники, которые, если подавали надежды, продвигались по службе. С самого начала в ЧК была сформирована традиция крещения кровью. Новичок не всегда, но, как правило, должен был участвовать в расстрелах.

Михаил Соколов: То есть это был массовый метод?

Алексей Тепляков: Да, массовый метод, по крайней мере, до конца 1930 годов он четко прослеживается. Потом выделялась более отчетливо специализация, так называемые коменданты, через которых большей частью и проходили осужденные.

Михаил Соколов: Но они же были и на начальном этапе? Я тут же вспомнил Ивана Папанина, все считают, что он был знаменитый полярник, а в 1920-м он был штатный палач, комендант Крымской ЧК.

Алексей Тепляков: Он был недолгое время и потом действительно стал знаменитым полярником. Но действительно имеет такую биографическую особенность.

Михаил Соколов: Вообще это был карьерный момент? У вас в книге я вижу, что в расстрелах участвовали не только штатные чекисты, но шоферы, сотрудники фельдслужбы.

Для них это был шанс выдвинуться, сделать карьеру уже в ГПУ?

Алексей Тепляков: Дело в том, что специализация комендантов на расстрелах существовала изначально, но она не была рассчитана на постоянные вспышки террора. И как только нужно было расстреливать слишком много, приходилось подключать весь оперативный состав, а когда он тоже в буквальном смысле захлебывался в крови, подключали и фельдъегерей, и даже водителей, словом, всех, кто служил, кто подвернулся.

Сами чекисты признавали, что у нас  в пыточном следствии не участвовали только буфетчицы, уборщица могла допрашивать.

Михаил Соколов: Отказаться можно было?

Алексей Тепляков: Это было рискованно. Тем не менее, чекисты большей частью не горели желанием участвовать в такой работе, они напивались, отказывались, упирая на то, что сейчас надо встречаться с агентом или срочно расколоть трудного арестованного. Поэтому начальник, ругаясь, говорил, что опять некому, шел сам. Начальство практически все периодически опробовало свое личное оружие в этой работе. И таким образом набирался кадр.

В Тобольске в 1938 году привлекали даже партийный актив.

Михаил Соколов: Что значит партийный актив? Это что, мобилизовали коммунистов и послали их расстреливать?

Алексей Тепляков: Да, просто-напросто работников райкома, учреждений любых, кто подходил по степени лояльности, имел военный опыт или милицейский, таких людей было очень много, бывшие партизаны, они тоже участвовали.

Михаил Соколов: А можно ли говорить о том, что в 1920 годы в период НЭПа была некоторая попытка остановить такое массовый террор, отняли право внесудебной расправы или это иллюзия?

Алексей Тепляков: В небольшой степени на короткое время был спад репрессий, но сам Ленин в 1922 году писал, что мы еще вернемся к террору. И действительно  вернулись очень быстро, уже через несколько месяцев ЧК снова получила свои внесудебные полномочия и их расширяла. В середине 1920-х годов, например, были массовые расправы в рамках кампании по борьбе с бандитизмом. Там в основном расстреливали не матерых бандитов, которых было трудно поймать, а различных пособников или просто рядовых жуликов и давали внушительную цифру очистки.

Вы знаете, были регионы, пораженные бандитизмом, от Туркестана до Сибири и Дальнего Востока, и там периодически власти в отчаянии получали от ВЦИКа внесудебные полномочия на два-три месяца, создавали внесудебную «тройку» из руководящих чекистов или «двойку» и быстро судили, и в половине случае расстреливали тех бандитов, которых поймали. Во время столкновений, конечно, были внесудебные расправы, и это было общим местом в 1920-е, в 30-е годы и в 40-е, когда ловили дезертиров.

Михаил Соколов: Я хотел бы, чтобы вы объяснили нашим слушателям, что такое массовые операции. Это то, что собственно стало основой Большого террора 1930 годов, но как я понимаю, начались они не в 1937 году, а гораздо раньше.

Алексей Тепляков: Это пример чекистского жаргона, это очень ранее понятие. И уже с 1918 года кампании массовых арестов именовались именно массовыми операциями. Ликвидации, следовавшее зачастую после ареста, тоже относились к массовых операциям.

И допустим, для уездных органов ЧК в начале 1920-х годов характерна была постоянная фабрикация массовых заговоров с арестами сотен людей. В городе с населением в 10 тысяч человек большую часть этих людей освобождали через какое-то время, но значительная часть осуждалась, иногда немалая часть, и таким образом такая тренировка у органов советской политической полиции была с  первых месяцев и лет  существование, и до начала 50-х годов эти массовые операции были, что называется, лицом карательной системы.

Михаил Соколов: Значит ли это, что вот эти массовые операции задавались обязательно из центра, например, какая-нибудь операция по изъятию валюты и золота?

Алексей Тепляков: Если речь идет о валютной операции, которая шла четыре года в начале 1930-х годов, то это, конечно, было крупное мероприятие из центра. Вообще у чекистов был свой циничный жаргон, и одно из самых выдающихся выражений в начале 1930 годов, которое там бытовало – это социальный заказ. То есть заказ верхов на фабрикацию крупного дела в соответствии с потребностями нынешней политической ситуации местными чекистами назывался соцзаказом, и они организовывали крупный заговор, обычно целую группу. Например, в 1933 году в регионах, видимо, это зависело от разговоров с Лубянкой, но в среднем расстреливали по две тысячи на регион. Таким образом, это был пик репрессий, сравнимый с 1930 годом, когда ломали хребет крестьянству и с помощью массовых расстрелов уничтожали так называемых кулаков.

Михаил Соколов: То есть это порядка ста тысяч человек на Советский Союз или больше?

Алексей Тепляков: В целом арестовали более полумиллиона человек, расстрелянных было тысяч 20, как в 1930-м году.

Михаил Соколов: Можно ли сказать, что когда шла так называемая коллективизация, количество репрессированных сравнимо с числом пострадавших в 1937-38 году? Если сравнить 1931 год,  1933 год и 1937-38 – это в принципе по количеству людей, которые были высланы, сосланы, посажены, расстреляны и в 1937-38 репрессированы – это примерно одинаково или все-таки меньше?

Алексей Тепляков: В коллективизацию, если брать самые жестокие меры – концлагерь и расстрел, было все-таки поменьше, чем в 1930-1931 годах, 1937 год был более жестоким. В начале 1930-х около четверти сосланных крестьян погибло в местах заключения, около полумиллиона человек. А в годы Большого террора было расстреляно более 700 тысяч.

Собственно было расстреляно в коллективизацию только по подсчитанным данным, поскольку было много бессудных расправ, более 30 тысяч человек. И если брать удельный вес расстрелянных, то он очень высокий и по отдельным регионам, где были самые жестокие начальники, скажем, в Сибири расстреливали более 50% от общего числа, прошедших через «тройку». Поскольку тогда «тройки» были созданы, они пропускали по 20-30 тысяч человек в год.

Михаил Соколов: То есть это как бы «борьба с кулачеством» так называемая?

Алексей Тепляков: Да, но она была гораздо шире, там всех так называемых “бывших” подгребали. Например, в Сибири был один из первых случаев процентного уничтожения, когда полномочный представитель ОГПУ Заковский дал прямое указание расстрелять 10% всех священников. Их было две тысячи человек на Сибирь. И вот задание было выполнено.

Михаил Соколов: То есть была дана разнарядка на каждый район?

Алексей Тепляков: В целом на регион. Я не могу точно сказать, как по районам, но есть такая информация.

Михаил Соколов: Как они отбирали, кого стрелять, кого нет? Или это было абсолютно случайно, как лотерея?

Алексей Тепляков: Элемент случайности был, но в целом старались выбрать человека с максимально большим компрометирующим материалом. По происхождению, по его деятельности до революции, в ходе революции, после революции, сколько за ним было записано антисоветских высказываний, сколько у него знакомых, и вообще, насколько он широко общался, можно ли было на основе его связей слепить какую-то заговорщицкую организацию. Потому что класс чекистской работы – это именно фабрикация групповых дел.

Михаил Соколов: Как я понимаю, одной из отличительных черт ЧК и потом  ОГПУ была гигантская сеть агентуры. Как вы оцениваете ее роль? Это все-таки информирование о реально происходящем или выполнение того, что вы называете, или чекисты называли «социальным заказом»: дача показаний, чтобы оформить тех или иных «врагов народа» под какую-то категорию, уничтожение, ссылка, лагерь и так далее?

Алексей Тепляков: Вся чекистская работа базировалась на использовании агентуры. И здесь, конечно, было сочетание. С одной стороны чекисты были самым информированным народом и давали эту информацию в высшие государственные структуры, хотя, конечно, тенденциозно, по-своему.

Но что касается собственно чекистского дела, то практически все дела фабриковались с помощью агентов, особенно групповые. И спецификой было то, что сами чекисты называли периодическим избавлением от отработанной агентуры. Тот агент, который засветился или был очень эффективен в смысле помощи в создании организации, то есть был ее руководителем, обычно в крупной организации была целая группа агентов, бывало, что десятки агентов.

Михаил Соколов: В организации, имеется в виду в фальшивой?

Алексей Тепляков: Да, разумеется. Все они были активистами,  оговаривали, кого нужно и затем их зачастую тоже расстреливали именно в качестве руководителей, и таким образом надежно прятали концы в воду.

Хотя, если читать это дело даже без какой-то юридической подготовки, оно настолько грубо слеплено, что легко видно, кто в чем участвовал и каким образом дело сфабриковано.

Михаил Соколов: Без массовой агентуры в фабрикации дел тоже обойтись было невозможно?

Алексей Тепляков: Совершенно верно.

Михаил Соколов: Вы пишете об огромном количестве фальсифицированных дел в 1930 годы, о крестьянских «мятежах», «заговорах» и так далее.

Значит ли это, что реальное сопротивление коллективизации, повстанчество было достаточно слабым, раз у чекистов было время создавать липовые дела и сотнями расстреливать фальшивых заговорщиков?

Алексей Тепляков: Спецификой крестьянского сопротивления начала 1930 годов в целом массового, больше трех миллионов человек участвовало в выступлениях в 1930 году, в основном не вооруженных, а в так называемых чекистами “волынках”, то есть протестах, отказе сдавать хлеб, попытки защищать высылаемых, постоянно прорывались и стихийные бунты, но они практически все были стихийные, поэтому легко подавлялись.

Чекисты же представляли дело как огромную угрозу власти и фабриковали с помощью агентуры дела на тех людей, которых можно было обвинить в том, что они из зажиточных слоев, и что они против власти. Фактически расстреливали за разговоры против колхозов. Большая даже часть в начале 1930-х годов – это люди, которых расстреляли по статье “антисоветская агитация и пропаганда”, хотя по закону можно было расстреливать по этому пункту только в военное время.

Михаил Соколов: А реальные восстания, которые могли  бы угрожать большевистской власти, они, скажем, на территории Сибири были или нет? Чего-то сравнимого с тамбовским или западносибирским восстанием не было?

Алексей Тепляков: Не было и в помине. Максимум тысяча-полторы тысячи человек, то есть это были бунты в масштабе одного, максимум двух районов.

Михаил Соколов: А что произошло за десятилетие с крестьянами?

Алексей Тепляков: Были изъяты чекистами активные люди. И в 1930 году была недаром проведена реформа административная, когда в центре управления стал район, и в каждом районе были созданы аппараты чекистский, судебный, прокурорский, и таким образом система очень основательно окрепла.

Благодаря как раз агентуре, невозможно был  провести подготовительную  работу, чтобы, скажем, какую-то губернию взбунтовать, поэтому все ограничивалось стихийными мятежами на уровне районов.

Михаил Соколов: Сибирь была такой зоной массовой ссылки, концлагерей и так далее. Каково было положение в политических лагерях и тюрьмах в 1930-е годы? Как я понимаю, с передачей тюремной системы от Наркомюста в ОГПУ НКВД ситуация ухудшилась или это не так?

Алексей Тепляков: Вы знаете, изначально тюрьмы рассматривались как инструмент агентурно-оперативной работы, в которых специально создавались невыносимые условия содержания, чтобы у заключенных был стимул побыстрее признаваться. Поэтому переход из Министерства юстиции в ГУЛАГ тюремной системы радикально не изменил положения, побегов стало меньше, режим, конечно, ужесточился.

И вообще смертности в тюрьмах пока малоизвестен, есть поразительные факты отдельные, что в небольшой тюрьме сравнительно в Бурятии, в Улан-Удэ за 1938 год умерло около четырехсот человек. Поэтому там была массовая смертность в течение всего времени в основном от голода и сопутствующих заболеваний.

Михаил Соколов: Скажите, а кого-то наказывали за это или нет?

Алексей Тепляков: Постоянно наказывали, но система лагерей и тюрем – это была система штрафного пополнения. И вообще чекист-штрафник, который за какую-то уголовщину, а процент людей, которые попадали под суд, был огромный, процентов по пять в год осуждали работников ОГПУ, НКВД за различные преступления и должностные, и корыстного характера, всевозможные. Из этих штрафников формировался кадр гулаговских служащих. И эта фигура наказанного чекиста, она одна из самых массовых, постоянных в течение всего ленинско-сталинского периода.

Михаил Соколов: Есть такое стандартное представление, что пытки массово применялись чекистами только в 1937-38 году. Как я понимаю, у вас достаточно доказательств, что эта пыточная система работала с 1917 года и до конца эпохи Сталина?

Алексей Тепляков: Разумеется, масса факторов о пыточном следствии с 1918 года существует. И конечно, об этом знал и Дзержинский. Но как сам Феликс Эдмундович сказал в начале 1918 года перед своими сотрудниками первыми, что им для защиты революции позволено все, и наш принцип – цель оправдывает средства. И пытки были распространены чрезвычайно широко, но чекисты, каким-то образом до 19 37 года, конечно, не очень эффективно, но скрывали это применение широкое.

Как объясняла одна из крупных деятельниц чекистской системы: пытки применялись особенно к тем, кто по всем показателям уже был смертником. И поэтому они не выходили на поверхность, поскольку человека расстреливали, и он обычно не успевал никому пожаловаться. И вот эту  чекистку как раз в 19 38 году посадили за то, что она протестовала против такого повального применения пыток, поскольку «это расконспирирует наши методы. А надо пытать только тех, кого будут расстреливать».

Михаил Соколов: Какая-то странная здесь есть двойственность. С одной стороны использовали стойки, ночные допросы, холодные камеры, какие-то ледники, бог знает что, с другой стороны периодически каких-то чекистов за то же самое наказывали.

Алексей Тепляков: Да, видите ли, в этой системе постоянно проходила отбраковка тех, кто не мог быть эффективным следователем. Если человек хорошо давал громкие дела, он мог безнаказанно совершать какие-то безобразия в довольно широких масштабах и быть постоянно прикрыт. А соответственно неэффективного работника, в том числе и под предлогом того, что он кого-то избил, остались следы или была жалоба на самый  верх, и она дошла, его могли наказать.

Вообще верхи требовали  и чтобы признания были, чтобы все были подписи, и чтобы не было открытых пыток. И чекистское начальство рапортовало, что «мы, конечно, очищаем свои ряды, мы следим и вообще работаем эффективно и правильно».

Михаил Соколов: Я продолжу нашу беседу событиями 1936-38 года. Начало Большого террора связывают с июльскими 1937 года решениями Сталина о физическом уничтожении расселившихся по всей стране, как тогда выражались, кулаков-вредителей.

Как объяснить, что это решение было спущено из Москвы на места Сталиным, Ежовым как директива в такой не очень удобный момент, когда шла такая борьба в элите, готовился Бухаринский процесс и так далее? Или те, кто это придумал, не осознавали масштаба задуманной чистки?

Алексей Тепляков: Я бы не стал привязывать террор к подготовке именно Бухаринского процесса, поскольку в элите уже никаких сомнений относительно политического курса не было. А Сталин с середины 1930 годов высказывался о планах грядущей чистки, которая затронет и именно номенклатуру, хотя, конечно, не говорил о подлинных масштабах задуманного.

Спорный вопрос, вышел  ли террор за рамки задуманного вождем, судя по тому, что он практически ежедневно встречался с Ежовым, он контролировал процесс и прекратил широкий террор тогда, когда счел задачу чистки выполненной.

Михаил Соколов: Все-таки вопрос о «кулаках и вредителях», почему целью была именно эта часть населения? Чего боялся Сталин?

Алексей Тепляков: Вы знаете, террор рассматривался большевиками в качестве универсальной отмычки ко всем проблемам. Это было с самого начала, еще Ленин говорил одному из американских коммунистов, что ожесточенная классовая борьба и соответствующий террор против свергнутых классов – это лет на 50-70. То есть он, фактически, охватывал весь советский период, не зная об этом.

И соответственно, в 30-е годы эта разруха, связанная с коллективизацией, сверхиндустриализацией, породила огромное количество людей, которые были выброшены на обочину жизни, пополняли криминальную среду, и разгул преступности был фантастический. Доходило до того, что рабочие в пригородах скотину брали на ночь домой, потому что иначе ее воровали, а рабочие в ночную смену не рисковали возвращаться домой и ночевали в цехах. Убивали, грабили со страшной силой. Нам просто трудно представить разгул преступности, он был вполне сопоставим с уровнем Гражданской войны.

Одна из целей – это уничтожение всех так называемых социально-вредных и таким образом смягчение криминальной обстановки. В тех так называемых кулаках, которые осмеливались бежать из ссылки, они бежали сотнями тысяч, рассыпались по всей стране, руководство видело кадры будущих повстанческих организаций. Наконец нужно было вычислить так называемых представителей “вредных” национальностей, и Сталин секретарю Красноярского крайкома ВКП(б) прямо сказал, что “все эти немцы, поляки, латыши – это изменнические нации, подлежащие уничтожению, надо ставить их на колени и стрелять как бешеных собак”.

Михаил Соколов: Это цитата?

Алексей Тепляков: Да. И потом потрясенный секретарь это рассказывал у себя в Красноярске, таким образом, в следственном деле эта цитата сохранилась. Трудно представить, что он что-то от себя рискнул бы добавить в той системе.

И таким образом, были уничтожены целые слои населения, начиная с так называемых “бывших”, которые через 20 лет после революции насчитывались миллионами, и остатки всех этих разгромленных классов в купе с представителями тех национальностей государства, которых вели враждебную политику по отношению к СССР. И наконец, та номенклатура, которая с точки зрения Сталина свое отработала и должна быть заменена.

Михаил Соколов: Так называемые троцкисты-зиновьевцы и так далее, все эти «уклонисты»?

Алексей Тепляков: Нет, «уклонисты» – это, понятно, одна из приоритетных мишеней, а в целом именно та номенклатура, которая громила и троцкистов, и бухаринцев, и клялась в верности Сталину, и была в огромной степени верна и предана, но тем не менее, была и криминализирована, и малообразованна, и неэффективна в системе управления.

И Сталин искренне верил, что если ее почистить, то будет гораздо лучше.

Михаил Соколов: То есть придут молодые, верные, ранние, которые никакого Ленина и даже дореволюционного периода не видели?

Алексей Тепляков: Это, конечно, имело значение.

Михаил Соколов: Если говорить о «кулацкой операции», можно ли как-то выделить, сколько было репрессировано обычных крестьян, а какая часть – «уголовный элемент»?

Алексей Тепляков: Первоначально планировалось летом 1937 года расстрелять 70 тысяч человек и еще полтораста тысяч  отправить в лагеря в ходе этой так называемой «кулацкой операции», которая сочеталась с террором против уголовников. \

И, например, в Москве, где концентрировалось огромное количество социально-вредного и чуждого элемента, примерно половину репрессированных должны были составить представители уголовников и близких к ним.

Но когда террор стал раскручиваться, имея свою неизбежную логику  расширяться и расширяться, то именно за счет уголовного контингента чекисты экономили, и в результате из 720 тысяч расстрелянных в 19 37-38 годах уголовный элемент составил, вряд ли больше 10%. Причем и среди расстрелянных был пониженный процент, потому что гораздо важнее было расстрелять так называемых кулаков.

Михаил Соколов: Задача пополнения концлагерей не была приоритетной и не интересовала в этот период власть?

Алексей Тепляков: Она была попутной, приоритетной не была.

Михаил Соколов: Период Беломорканала, канала Москва – Волга и этих героических строительств под руководство ОГПУ, он остался в прошлом со снятием с должности наркома Генриха Ягоды?

Алексей Тепляков: Все-таки количество лагерного населения быстро росло, но организовывать новые лагеря – это дело хлопотное. Требовалось определенное время. Поэтому, конечно, шло пополнение лагерной системы, и значение лагерей хозяйственное росло. Но, конечно, политические приоритеты для властей были куда важнее экономических. И опять-таки, лагеря, как правильно сказал Солженицын, были истребительно-трудовые,  они выполняли функцию уничтожения людей опять-таки в большей степени, нежели чем функции строительства.

Михаил Соколов: Вы уже сказали о так называемых национальных операциях. Значит ли это, что Сталин поставил задачу поголовного уничтожения изменнических, вражеских наций на территории СССР – поляков, латышей, немцев, финнов? Имеем ли мы дело с вполне описываемым понятием геноцида?

Алексей Тепляков: Практически да. Потому что если погибла примерно треть взрослого мужского населения поляков и близкие цифры по прибалтам, то это чрезвычайно близко к геноциду и тут скрывать это страшное обстоятельство не  приходится.

И вообще Сталин в своем знаменитом тосте в ноябре 1937 года, который записал Димитров, провозгласил, что “давайте, товарищи, выпьем за уничтожение врагов народа, и мы будем беспощадно уничтожать всех, кто только помышляет ослабить нашу власть, и мы будем уничтожать и членов их семей, и будем уничтожать тех, кто и мыслью покушается на наши великие завоевания”.

Михаил Соколов: Обычно говорят о наказанных народах Кавказа и Калмыкии, но как я помню, первая такая операция была выселения корейцев и китайцев в Среднюю Азию. Каков был тут масштаб?

Алексей Тепляков: Масштаб был впечатляющий. И уже в начале 30 годов в массовом порядке чистили приграничные территории, выселяя поляков с Украины, с Белоруссии. В 1937 году около 200 000  корейцев с Дальнего Востока выслали в Казахстан и в Среднюю Азию. А потом выселение народов – это 1939-й, 40-й, 41-й годы из присоединенных регионов и после войны до 1952 года шли постоянные высылки. И примерно 50 разных национальностей подверглись репрессиям, в целом два с половиной миллиона человек – это этническая ссылка.

Сталин действительно боялся так называемой “пятой колонны”, и он искренне считал, что тыл, пронизанный представителями нелояльных, с его точки зрения, национальностей должен быть вычищен беспощадно. Прежде всего, в этом коренится беспощадность национального террора, который оказался таким долгоиграющим и постоянно давал вспышки.

Михаил Соколов: Во время Большого террора массово уничтожали священнослужителей всех религий. Был ли по этому поводу особый приказ или они попадали в эти жернова в силу чуждого классового происхождения?

Алексей Тепляков: Мне неизвестны конкретные приказы в 1937-38 годах. Но, по крайней мере, с самого начала существования чекистской системы священнослужители были одной из приоритетных мишеней репрессий, поскольку они весьма мужественно выступали в храмах, прежде всего с очень жесткими оценками существующего положения. И для них статья об антисоветской агитации была, что называется, классической.

Они там так же считались организаторами, поскольку церковь была разветвленной иерархической системой. И допустим,   в Сибири в 1922 году чекисты прямо обвиняли руководство епархии в том, что они состоят «членами контрреволюционной организации Русская православная церковь».

Михаил Соколов: Которая существовала легально…

Алексей Тепляков: Да, разумеется.

Михаил Соколов: Скажите, какова была роль личности в массовом терроре? Ведь, скажем, как только была издана директива о массовых операциях, пошли запросы снизу, требуя увеличить лимиты на расстрел и так далее. Была принципиальная разница между одним регионом и другим, скажем, по Сибири, что вы увидели?

Алексей Тепляков: Разницу и существенную наблюдать можно, это при том, что органы были строго вертикальной и военизированной организацией, казалось, там все должны решать сверху. Этих приказов было очень много, они все регламентировали. И, тем не менее, легко выделяются регионы, где могли расстреливать в разы больше, чем в соседнем. Скажем, в каком-то регионе расстреливали так называемых кулаков, а в другом больше представителей тех или иных национальностей, причем по какой-то причине какие-то из этих национальностей были больше затронуты террором, какие-то меньше. То есть здесь личностные карьеристские вещи играли очень существенную роль.

Михаил Соколов: В книге у вас есть герой – Горбачъ, по-моему, начальник Новосибирского управления НКВД, он сильно отличился в терроре?

Алексей Тепляков: Были такие и в Ленинграде, и на Северном Кавказе, и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и на Украине. То есть в большинстве регионах был запредельный уровень репрессий, у власти стояли карьеристы, которые получали ордена за радующее глаз Ежова количество раскрытых организаций, массовые расстрелы.

Но в то же время свои награды получали и персонажи, которые могли в полтора, в два, а то и в три раза отставать по темпам расстрела, и, тем не менее, тоже считаться вполне достойными поощрения чекистами.

Михаил Соколов: Правильно ли я понял вас, что Якутия была неким исключением. Под видом того, что якобы в Якутии нет кулаков и буржуазии, властям республики удалось снизить масштаб репрессий в 1937-38 году?

Алексей Тепляков: Да, например, если среди национальных контингентов обычно расстреливали большую часть, то в Якутии, где было много китайцев и корейцев, их уничтожили несколько процентов.

Таким образом, действительно Якутия оказалась неким заповедником относительного спокойствия. Почему это конкретно произошло – пока недостаточно информации. Можно только предполагать, что дело большей частью в личности местного начальника НКВД.

Михаил Соколов: Скажите, в 1937-38 году вы видите по документам реальные попытки оказать сопротивление террору, поднять восстание, организовать побег, уйти за границу или это абсолютно исключительно частные случаи, и общество неспособно было сопротивляться этой машине?

Алексей Тепляков: В целом, конечно, общество было раздроблено, атомизировано и не сопротивлялось как-то массово. Хотя, например, каждый год из лагерей бежало по 200-30 тысяч человек, до самого конца 1938 года система ГУЛАГа была проницаемой.

Восстаний практически не было, хотя в Чечне наблюдалось восстание именно в связи с протестом против террора. Среди самих чекистов находились люди, которые как-то старались проявлять умеренность и были такие, которые заплатили за это высшую цену.

Михаил Соколов: Но таких историй, как вы описываете по 1930 году, когда чекист Добытин поднял восстание в Бийске, уже не было?

Алексей Тепляков: Подобных эпизодов уже не случалось.

Михаил Соколов: А кстати, разобрались с этой историей, была ли это провокация или это был реальный неудачный мятеж? И судьба его организатора Фрола Добытина не ясна до сих пор?

Алексей Тепляков: По-прежнему это очень темное дело. И поскольку само следственное дело по добытинскому мятежу закрыто, то чего-то определенного сказать нельзя.

Михаил Соколов: Как чувствовали себя в 1937-38 году сами чекисты? Их руководители понимали, что у них нет шансов спастись, поскольку репрессии снимают слой за слоем руководящий состав?

Алексей Тепляков: В 1937 году была определенная эйфория, связанная с тем, что ряд крупных чекистов, условно говоря, «людей Ягоды» было репрессировано, что дало колоссальное количество вакансий для активных карьеристов. И они, получая высшие ордена и членство в Верховном совете, чувствовали себя, конечно, какое-то время комфортно. Но уже и в 1938 году и их стали активно сажать.

Во второй половине 1938-го, конечно, там ощущения были ужасные, и эти люди активной работой и алкоголем пытались спасти свою нервную систему, но многие кончали жизнь самоубийством, и были даже два случая побегов, когда начальник дальневосточного управления НКВД Лишков смог сбежать в через Манчжурию в Японию, а нарком внутренних дел Украины Успенский почти полгода скрывался по всей стране. Его искала целая бригада и наконец выловила на Урале.

Михаил Соколов: То есть ему уйти за границу не удалось.
А какую роль эти события с победами сыграли в замене Ежова Берией на посту наркома внутренних дел и последующим снижением масштаба террора?

Алексей Тепляков: Это были, конечно, сильнейшие удары по репутации железного наркома Ежова. Понятно, что уже после назначения Берии летом 1938 года его первым заместителем было понятно, что если преемник, и в своем окружении Ежов говорил, что мы обречены и точно так же как людей Ягоды нас тоже скорее всего ликвидируют.

Михаил Соколов: Как вы объясните, почему так важно было для репрессий для казни добиться от арестованных ОГПУ, НКВД признания в несовершенных преступлениях? В этом есть что-то такое средневековое.

Ведь для других тоталитарных режимов это не столь было важно. Вот у Сталина, получается, была установка на самооговор, а у, скажем, Мао Цзэдуна была другая установка – на покаяние жертв и на перевоспитание, что могло даже спасти от гибели.

Алексей Тепляков: В Китае в 1930 годы террор тоже был исключительно велик.

Михаил Соколов: И в Монголии, кстати.

Алексей Тепляков: В Монголии он был намного сильнее, чем в Советском Союзе, там погибло 10% мужского взрослого населения, то есть раза в 4 больше, чем в Советском Союзе.

Вы знаете, какой-то логики в том, чтобы требовать признания в несовершенных преступлениях, поскольку и без этого признания отправляли под пули очень легко, логику эту выловить трудно. Тем более, что в одних регионах страшно пытали, чтобы почти все обязательно сознались и подписали, а скажем, в других регионах такого не требовали и спокойно расстреливали всех, кто ни в чем не сознался.

Михаил Соколов: То есть по спискам?

Алексей Тепляков: Разумеется.

Михаил Соколов: Как вы считаете, был ли все-таки период в истории, как любили говорить в хрущевские времена, когда органы госбезопасности встали над коммунистической партией или правильно сказать, что они встали над ее аппаратом и номенклатурой партии, но не над самим Сталиным, генсеком?

Алексей Тепляков: Разумеется, товарищ Сталин ни на минуту не выпускал, что называется, вожжей из рук, а вот в регионах действительно в 1937-38 годах чаще всего именно начальник местного управления НКВД был главной политической фигурой. И секретари обкомов чувствовали, что они зависимы, и это подстегивало их к участию в репрессиях, к демонстрации лояльности. Но, как известно, судьба подавляющего большинства из них была печальна.

Михаил Соколов: А как тогда удалось восстановить партийный контроль над аппаратом госбезопасности?

Алексей Тепляков: Очень просто – по отмашке товарища Сталина. Новое начальство, установки Берии. И какой-нибудь начальник мурманского НКВД весной 1939-го пишет Лаврентию Павловичу о том, что «из ваших установок я понял, что должен быть помощником секретарю обкома и участвовать в партийной работе».

Михаил Соколов: У вас была издана еще одна работа о механизме исполнения приговоров чекистами, попросту о расстрелах, естественно, все это было тайной.

Можно ли считать доказанным, что чекисты не просто убивали людей, но в массовом порядке применяли перед казнью пытки, насиловали женщин, мародерствовали, использовали удушение, убивали ломами и даже первыми изобрели автомобили-душегубки, как у нацистов, используя выхлопные газы для убийства?

Алексей Тепляков: Именно так оно и было. Большевики превратили дело смертной казни в очень жестокое и тщательно обставленное тайное убийство. Количество садистских способов лишения жизни особенно в период обострения террора просто устрашающее.

По разным регионам примеры один другого страшнее, когда, скажем, в Вологодской области непонятно зачем чекисты рубят приговоренных к расстрелу топорами, потом пьют, и начальник райотдела НКВД говорит: «Какие мы молодцы, не имея прежде подобного опыта, рубили человеческое тело как репу».

В Новосибирской области в одной из тюрем задушили более 600 человек и примерно полторы тысячи расстреляли. Почему душили? На суде они неопределенно говорили, что было такое указание сверху. Одним из самых отвратительных чекистских ритуалов было почти всегдашнее обязательное избиение заключенных перед расстрелом.

Михаил Соколов: А понятие “преступный приказ” в системе не существовало?

Алексей Тепляков: Абсолютно…

Михаил Соколов: В хрущевское время еще раскручивалась тема доносов, мол, из-за инициативных клеветников и был такой масштаб террора. Вы  это видите? Мне показалось, что это сильно преувеличено.

Алексей Тепляков: Донос играл очень большое значение, просто его трудно увидеть в следственном деле, обычно он оставался в томе оперативных материалов, который никому не показывают.

Михаил Соколов: До сих пор, к сожалению.

Алексей Тепляков: В результате того, что у нас ничего строго в рамках инструкции не делается, сплошь и рядом в следственных делах можно увидеть причины того, почему оно возникло, в том числе и доносы. Когда были вспышки террора, конечно, чекисты работали, прежде всего, по своим, так называемым «учетам».

Михаил Соколов: А что это такое?

Это списки тех людей, которые являются политически подозрительными, нелояльными, за которыми что-то замечено либо по части высказываний, либо хотя бы по части происхождения, их связей с какими-то разоблаченными врагами народа. Люди, которые уже были судимы по политическим мотивам, люди, которые имеют связи с иностранцами. Было 18 учетных категорий, по которым те, кто проходил, были в известной степени, обречены.

Михаил Соколов: Я так понимаю, что люди, которые работали на Китайской восточной железной дороге (КВЖД), а потом вернулись в Советский Союз, мужчины  почти все были уничтожены.

Алексей Тепляков: Да, это была одна из самых жестоких расправ, порядка 30 тысяч расстрелянных, а это были в основном специалисты. С точки зрения чекистов они с одной стороны в основном были «бывшими», а с другой стороны – они были готовыми японскими шпионами.

Михаил Соколов: То есть донос – это не главное, главное – это агентура и эти картотеки?

Алексей Тепляков: Да.

Михаил Соколов: Террор прекратился по политическому решению или механизм начал тормозить в силу невозможности уничтожать и сажать столько людей, как считал, например, Роберт Конквист?

Алексей Тепляков: Применительно к 37-38 году, вы знаете, машина террора в 1937-38 году росла и увеличивала свою эффективность, поэтому она могла работать и дальше. Но товарищ Сталин счел задачу выполненной, поэтому с Конквистом здесь согласиться нельзя.

Михаил Соколов: О количестве жертв террора. Я так видел, что сталинисты пользуются некими цифрами из доклада прокурора Руденко, что с 1920-х  годы было якобы 1 200 000 репрессировано, 600 000  расстреляно.

Есть другие оценки, комиссии  ЦК КПСС под руководством Шатуновской: чуть ли не 12 миллионов репрессированных и полтора миллиона расстрелянных.

Как вы оцениваете то, что было проделано большевиками, Сталиным и так далее с населением страны?

Алексей Тепляков: Видите ли, одно дело расстрелянные только по политическим мотивам – это примерно миллион человек за все годы советской власти, к этому надо прибавить более 150 тысяч расстрелянных в войну – это только в судебном порядке, и тысяч 50, как минимум, на поле боя.

Но нужно учитывать, что в Гражданскую войну и после гражданской войны в первые годы советской власти было колоссальное количество бессудных расправ, которые творили не только и даже не столько чекисты, сколько армия, продотряды, вооруженные отряды коммунистов.

Это жертвы подавления «мятежей», когда только одно Западносибирское восстание привело к гибели порядка 40 тысяч крестьян. И таким образом, конечно, добавляются миллионы.

А самая массовая смертность в советское время – это, конечно, жертвы голодовок – это примерно 15 миллионов человек, которые с 1918 по конец 1940 годов погибли страшной голодной смертью. Это нельзя сбрасывать с весов истории.

Михаил Соколов: Пожалуй, последнее. На мой взгляд, элементы чекизма – это паранойя, шпиономания, секретность и так далее, они сохранились в системе современной госбезопасности. Каково ваше мнение?

Алексей Тепляков: К сожалению, сохранились. И мы видим, что современная система госбезопасности и милиции – это те же закрытые от общественного мнения структуры, в которых на первом месте принцип защиты своих, круговая порука и, насколько можно судить, очень высокий уровень внутриведомственной преступности, которая тщательно скрывается.

January 29, 2013 Posted by | 58.pants, genocīds, noziegumi pret cilvēci, nāves nometnes, PSRS, represijas, Sibīrija, Staļins, Vēsture, čeka | Leave a comment

Neformāļi sāka, pragmatiķi pārņēma

Arvīds Ulme

(Dzimis 1947)
Dzejnieks
1987.g Vides aizsardzības klubs, Virsaitis
1990. – 1993. Augstākās padomes deputāts
8. un 9 LR Saeima, deputāts

Kad tev radās sajūta, ka režīms, kurā mēs piedzimām, var reāli mainīties?
Tad, kad bija Jeļcins ieradies Rīgā. Pēc tiem notikumiem Maskavā, kad faktiski Jeļcinam izdevās Maskavā apturēt to puču.

Tik vēlu?
Jā, sākumā bija tikai kaut kāda vīzija, bet kaut kādas loģikas, ka varētu sanākt viens pulciņš un nobalsot, vai kaut ko dziedot mēs neatkarību panāksim….nu tā īsti nebija ticības. Visa armija, milzīgie tankodromi un aerodromi, visas KGB, visa milicija, visa OBHS, visa prokuratūra, visi represīvie aparāti – visi jau bija viņiem. Mums taču par neiedeva pistoles ar ko aizstāvēties. Ja drusku padomāja pragmatiski, tas bija dažu stundu jautājums un visi šitie balsotāji…viņu vienkārši nebūtu.
Tā jau arī nevar teikt… ka Helsinki-87 vai Vides klubs, vai vēlāk Tautas fronte, ka tas bija tāds puķu protests – bez cerībām, ka izdosies kaut ko iekustināt.
Cerība, dabīgi, tā jau bija tā, kas mūs vispār uzturēja.

Kad tu paliki aktīvs pats?
Kaut kādus desmit gadus pirms atmodas jārēķina. 70.gados man bija tāds dzejolis par atmodu. Vilnis Šmīdbergs komponēja mūziku un pat izdevās nodziedāt vienreiz konservatorijas koncertā.

Atceries to dzejoli?
Jā! Un Vilnis Šmīdbergs, lai nebūtu tik traki, pēdējo rindu – “tumsā atmosties” pārveidoja – “nav drosmes atmosties”. Faktiski iznāca vēl trakāk. Maija Krīgena dziedāja. Tā bija klasiskā dziesma un tur nevajadzēja iet caur Glavļitu (Galveno pārvaldi valsts noslēpuma aizsardzībai presē – red.). Jo tādā gadījumā jau tā nebūtu izgājusi cauri.

Tu biji garīgi aktīvs. Kā paliki sabiedriski aktīvs?
Tad bija radošās jaunatnes klubs un tad Gaujienā “reņģu galva” Andris Seleckis izvirzīja, ka es tagad būšu tur prezidents. Kļuvu par radošās jaunatnes kluba prezidentu. Mēs taisījām talkas un es uzliku Vānes baznīcas krustam šķērslīti. Tas bija noplīsis un tad mehāniskajās darbnīcās uztaisījām. Metinātāji padeva, uznesa augša, pieskrūvējām.

Kurš gads tas bija?
Tas bija kaut kāds 80.gads. Vēl nebija Vides kluba. Bija tāds talcinieku pulciņš, kas gāja pa senvietām svētvietas kopdams. Neformāļi. Radošās jaunatnes klubu pēc tā krusta uzlikšanas faktiski aizliedza. Mēs pārgājām uz pieminekļu aizsardzības talku centru.

Kā tavi tuvinieki, radu apkārtne veicināja to visu atmodas būšanu? Vai arī viņi juta bailes visā tajā turpmākajā, kam gāji cauri 90.gadu mijā?
Nu 90.gados jau vairāk tāda kā atbalss bija. Līdz tam mīļotajai māmiņai bija diezgan daudz kreņķu. Lai varētu drukāt lapiņas, es iestājos Poligrāfijas skolā. Nesu no tās skolas uz mājām burtus. Kāds bija redzējis, ka es pēc darba aizeju pie burtličiem, vācu no katra un nesu. Burtus es biju noslēpis pagrabā Raiņa bulvārī, kur pie mātes dzīvoju. Un mamma, tīrot pagrabu, atrada tos. Viņa lika krāsnī. Svins jau viegli sakūst, pēc tam uz miskasti. Burtiski pēc nedēļas ienāca dzīvoklī un pārbaudīja visu.

Kas? Čeka kratīja?
Nu jā….

Bieži tev iznāca tolaik ar čeku?
Tajā sākumā tik bieži neiznāca. Atskaitot, kad armijā gāju.Tad Brīvības piemineklis, svecīšu likšana….Nopietnāk ar čeku sanāca saskarties tikai 80.gados, kad jau sākās Vides kluba pirmās demonstrācijas.

Kā radās Vides klubs?
Kad radošo jaunatnes klubu tā kā aizslēdza, izveidojās Pieminekļu aizsardzības talku centrs. Tiem radošajiem vajadzēja arī kaut kādus darošos, kas kaut ko mācēja….jo Neibarts un Bergmanis (dzejnieki – red.) uz jumta ar āmuru…Man jau bija jānosirmo tajā laikā. Kopā tie radošie un darošie mēs 1984.gadā bijām Pieminekļu aizsardzības talku centrs.

Vienā Zemītes baznīcas glābšanas talkā pēc strādāšanas sēdējām pļavā un es skatījos, ka nav neviena bite. Jautāju – “kāpēc  nav bites?” Un traktorists, kas mums dēļus veda, teica, ka noindētas ar visādiem minerāliem un ķīmijām. Bija Hruščovam tāds lozungs, ka “komunisms ir padomju vara un tālāk, ko Ļeņins teica, un viņš papildināja – plus visas zemes ķimizācija”…. Vienu laiku visi ar to baigo ķīmiju ņēmās. Tad arī iedomājāmies, ka vajadzētu mūs saukt ne tikai par pieminekļu glābējiem, bet – iekļaujot vidi. Arī garīgo, sociālo un tā tālāk.
Pasaki tos cilvēkus, kas tolaik bija….

Piemēram, Māris Gailis bija atbildīgais par drošības tehniku.

Vides klubā?
Pieminekļu aizsardzības talku centrā. Dripe mums bija… Viņš tā kā arhitekts tur uzraudzīja, lai mēs kaut ko nepārtalkojam. Haralds Sīmanis, Tērvetes dārzniece un pulciņš no Skandiniekiem, Zane Šmite, tagad dziesminiece, Ieva Akurātere brauca uz talkām. Tas bija neliels pulciņš, bet efektīvs. Uzdevums jau nebija tikai sakopt kapus, krustus ielikt atpakaļ, vai kādu pamesto baznīcu izmazgāt.  Galvenais, lai talkās piedalītos vietējo pulciņš. Sākoties atmodai, mums Latvijā bija kādas 60 nodaļas. Mēs jau bijām diezgan reāls spēks. Ja vajadzēja, tad brauca no Kandavas, Lielvārdes, Cēsīm, Ventspils, Liepājas. Tad vēl nebija ne LNNK, ne Tautas fronte, bet man jau tas tīkls veidojās. Vispār pirmajās talkās 1987.gadā mēs izgājām demonstrācijās pie VEF Kultūras pils. Pie Dzintara Zilgalvja un Aijas Zariņas darbnīcā naktī taisījām plakātus. Pēc tam Zilgalvim to darbnīcu atņēma. Elita uzrakstīja tādu plakātu: “Es dzīvoju Olainē”, jo Olaine tajā laikā bija tāda ķimizēta pilsēta.

Mēs pieteicām mītiņu “Par tīru gaisu” un to mums centrā aizliedza. Rubiks (Alfrēds Rubiks toreiz bija Rīgas pilsētas izpildkomitejas priekšsēdētājs – red.) mūs sūtīja tā tālāk uz Mežaparku. Un tad es teicu: “Nu kur tad tur par tīru gaisu?  Tad jau varbūt mežā ejam?” Beigās tomēr pie VEF notika mītiņš.
Vēl Vides klubam bija aktivitātes Arkādijā un pret metro…

Pēc tā mītiņa mūs patrieca no visurienes. Mēs Tramvaju un trolejbusu pārvaldē 1987.gadā paspējām nodibināties un pieteicām pirmo mītiņu jau kā Vides aizsardzības klubs (VAK) . Jo atšķirībā no pieminekļu aizsardzības talku centra, kas tāpat kā Ziedoņa grupa darbojās nevienam neko nepiesakot,  kā VAK  mēs 1987.gadā iesniedzām oficiālu iesniegumu. Un tas jau bija zināms lūzuma punkts.

Sadarbošanās ar Tautas fronti Vides aizsardzības klubam bija normāla? Bez pozām, bez domstarpībām?
Es varētu atgādināt. Iebrauca Juris Putriņš, man brālis no Igaunijas un saka, ka vajag Latvijā dibināt Tautas fronti, ko mēs te guļam un tā. Bet es te ar to Vides klubu. Vajag kādu cilvēku! Un meklējām Viktoru Avotiņu. Es vēl iedevu Avotiņa telefonu viņiem.

Tas bija 1988.gada februāris.

Jā, nu kaut kā tā. Ar Tautas fronti bija normāla tā sanākšana. Man ir arī video, kur mēs pēc tam Mežaparkā karogu mītiņā. Bet mums pēc tam bija vēl mītiņš Daugavas stadionā pret migrāciju. Un tas jau bija tāds baigi asais. Un tad Dainis Īvāns pa radio teica, ka nevajag iet ne uz kādiem pretmigrācijas mītiņiem. Man tā doma bija ne mirkli neapstāties, kamēr mēs varam, jo kuru katru dienu mūs varēja apturēt. Katra tā demonstrācija man likās kā pēdējā, jo nebija mums nekāda baigā starptautiskā aizsardzība. Tāpēc bija ārkārtīgi svarīgi izmantot to īso laiku, jo vienmēr Krievijā reformas pārauga represijās. Un es katru dienu gaidīju, ka tas tā arī notiks. Bet Tautas fronte jau bija tāda pragmatiskāka. Un tas bija pirmais, ka mēs ejam uz to pretmigrācijas mītiņu un pēkšņi beigās Tautas fronte saka, ka nevajag iet.

Un otrs bija…Mēs ļoti rūpīgi gatavojām tādu galveno VAK pasākumu politiskajā ziņā – Kompartijas darbības apturēšanu un vispār aizliegšanu, un nodošanu tiesai. Tas bija 1989.gadā. Domājām, ka ir īstais laiks, lai pateiktu – kurš tad ir tas vainīgais, kas to režīmu turēja – ne jau tur čeka vai armija, bet – kompartija. Ļoti visu noorganizējām, sanāca visas manas nodaļas Jūrmalā un pēc tam mēs ieradāmies pie Kompartijas ēkas. Bijām visu izsludinājuši un es domāju, ka tur būs milzīgs pūlis. Beigās skatos – mēs vieni paši. Rubiks skatās pa logu, un visa čeka riņķī. Es pēc tam kādas trīs dienas nerunāju, jo likās, ka kaut kas sagājis baigi šķērsām. Jo bija tā stunda, tā diena, kad mēs tiešām varējām nosaukt – kas ir kas. Pēc tam bija kongress VEF Kultūras pilī, kur balsojām, ka Vides klubs no politiskām aktivitātēm aiziet.

Jūs kāds spieda atsacīties būt sabiedriski politiskai organizācijai?
Nu laikam es pats to spiedu…Tas sākās jau ar pretmigrācijas mītiņu, kad mēs tā kā palikām vieni. Pret Kompartiju jau arī tā kā nenāca neviens… Turins Valdis veidoja alternatīvo Tautas fronti un beigās es domāju – kas te notiek? Mūs te savedīs vienus pret otriem. Un tajā laikā man bija svarīgāk tās masas iesaistīt nekā sākt kaut kādu savstarpējo konfrontāciju.

Tu sākotnēji biji pat spēcīgākas organizācijas nekā Tautas fronte 1988.gadā vadītājs. Cik auglīga bija sadarbība ar visām tām dažādajām organizācijām? Un cik pretrunīga tā bija?
Attiecībā uz Augstākās padomes vēlēšanām mums ar Tautas fronti bija vairāk tāda koordinācija. Nu politiski mums bija, kā saka, viens pret vienu. Valdis Turins ļoti radikalizēt gribēja. Mēs piedalījāmies visos pasākumos, tomēr palikām pie vides aizsardzības, pie tādas garīgās, sociālās vides, neiesaistījāmies tādos tiešos politiskos gājienos un aktivitātēs.

Cik liels pamats ir tādai mitoloģijai, kura arī tagad tiek tiražēta, ka faktiski pie varas tauta tā arī netika, bet pie varas tika transformējusies kompartijas nomenklatūra, kuru atbalstīja, teiksim, čekas aģentūra?

Tas ir viens no kategoriskākajiem viedokļiem.
Es uzskatu, ka Atmodu izcīnīja neformāļi. Viņi viņu sasauca, viņi viņu uzsāka. Neformāļi ir tāds ļaužu pulciņš, ko varētu nosaukts par sirdsapziņu. Faktiski viņiem tāda Dieva dāvana bija kaut ko glābt, kas iet bojā. Viņi bija spējīgi uz upuriem. Riskēt un darīt visu to, ko vajag. Tagad, kad es tiekos ar skolniekiem, es saku, ja jums jātaisa revolūcija, tad – taisiet to. To var veidot tikai neformāli, paši no sevis, no iekšienes nevis kaut kāda partija vai fronte. Jums to teiks un tad jūs, kā saka, izcīnīsiet. Dabīgi, ka Tautas fronte jau pārņēma, bet tā it kā visās revolūcijās esot, ka sāk neformāļi, tie ideālisti un pēc tam pragmatiskie pārņem. Viņiem ir vairāk tādas baiļu sajūtas jeb teiksim tā, nav tādu spēju uz upuriem, kā tiem neformāļiem, kuriem viss vienalga. Un tālāk  jau šie orafgmatiskie spēki, pārņemot šo valsts, kā saka, pragmātisko attīstību, arī novērsās no mūsu ideāliem par ekovalsti, par mazajām ražotnēm, par lauku skolām, par visu to, ko mēs nēsājām uz rokām. Faktiski tas viss tika zināmā mērā izsmērēts un aizmirsts.

Biedrība Latvijas atdzimšanas vēsture ziedojumiem un pārskaitījumiem
SWIFT kods UNLA LV2X
LVL konts LV16UNLA 0050019392124

January 28, 2013 Posted by | Atmodas_laiks | Leave a comment

Kirhenšteina ”sveiciens” no pagātnes


Viesturs Sprūde
, Latvijas Avīze

Foto no Ārlietu ministrijas arhīva

Vai Augusta Kirhenšteina 1940. gada valdības lēmumi vēl ir spēkā? Nē! Taču izrādās, ka gluži muļķīgs šis jautājums arī nav, un ”nē” vēlamas vēl dažas koriģējošas piebildes. Vismaz pēc juristu domām. Gadījums ar trimdas diplomātiem Kārli Zariņu un Alfrēdu Bīlmani ir visai īpatnējs un juridiski niansēts.

”Sabiedrībā ir diezgan izplatīts viedoklis, ka pēc Latvijas neatkarības atjaunošanas līdz ar 1990. gada 4. maija deklarāciju tāda veida Latvijas PSR valdības lēmumi automātiski nav vairs spēkā. Taču tas neatbilst patiesībai,” uzskata vēstures doktors Ainārs Lerhis. Konstatējis ”plānu vietu”, viņš nolēmis vērst uz to Saeimas Ārlietu komisijas uzmanību. Arī ārlietu ministrs Edgars Rinkēvičs situāciju ar diplomātu Zariņa un Bīlmaņa statusu savā ”twitter” kontā atzinis par absurdu.

Diplomāti nestundā

Latvijas sūtniecību un visas Ārlietu ministrijas likvidēšanas process sākās drīz pēc sarkanarmijas tanku ielaušanās Latvijā 1940. gada 17. jūnijā. Dažs ārzemēs rezidējošais diplomāts demisionēja pats, cits bija spiests to darīt rezidences valsts rīcības dēļ, vēl citus Augusta Kirhenšteina marionešu valdība centās piespiest, pavēlot atgriezties dzimtenē ”ziņojuma sniegšanai”. Latvijas ārkārtējais sūtnis un pilnvarotais ministrs ASV Alfrēds Bīlmanis (1887 – 1948) un Latvijas ārkārtējais sūtnis un pilnvarotais ministrs Lielbritānijā Kārlis Zariņš (1879 – 1963) vairāku iemeslu dēļ izpelnījās īpašu okupācijas režīma uzmanību. Bīlmanis jau 1940. gada 13. jūlijā bija iesniedzis diplomātisku notu ASV Valsts departamentam, paziņojot, ka iecerētās ”Tautas Saeimas” vēlēšanas ir pretrunā Latvijas Satversmei un vēlēšanu likumam, vienlaikus prasot aizsargāt Latvijas un tās pilsoņu īpašumus ASV pret PSRS mēģinājumiem tos pārņemt. 18. jūlijā Bīlmanis jaunā notā ASV valsts sekretāram K. Hallam uzsvēra gan 14./15. jūlija vēlēšanu antikonstitucionalitāti, gan ārvalsts karaspēka klātbūtni. Bīlmaņa notām bija rezonanse kā ASV valdības aprindās, tā presē. Līdzīga satura diplomātiskus paziņojumus Lielbritānijai jūlijā bija iesniedzis arī Zariņš.

”Latvijas, Lietuvas un Igaunijas diplomātisko pārstāvju ārzemēs protesti sekmēja to, ka vadošās Rietumu valstis 1940. gada vasarā attiecināja iekarojumu ”neatzīšanas doktrīnu” arī uz Baltijas valstīm un aizsāka Latvijas un pārējo Baltijas valstu okupācijas un aneksijas ”de iure” neatzīšanu,” norāda Ainārs Lerhis.

Faktiski Zariņš un Bīlmanis bija rīkojušies saskaņā ar 1940. gada 17. maijā saņemtajām Ministru kabineta ārkārtas pilnvarām kara un citu ārkārtēju notikumu gadījumam, kad valdība Rīgā vairs nevarētu veikt savas funkcijas. Šo pilnvaru esamība bija vēl viens iemesls, kamdēļ abi diplomāti nonāca Kirhenšteina marionešu valdības faktisko vadītāju nežēlastībā.

Jāatgādina, ka ielikteņa Kirhenšteina kā Latvijas PSR Valsts un Ministru prezidenta valdība pie varas bija no 1940. gada 21. jūlija, kad Kārlis Ulmanis nolika savas pilnvaras un Latvijā tika pasludināta padomju vara, līdz 25. augustam, kad stājās spēkā Latvijas PSR konstitūcija. Tas bija īpatnējs laika periods, jo padomju vara Latvijā bija pasludināta, taču oficiālā pievienošana PSRS vēl nebija notikusi un formāli pastāvēja arī Ministru kabineta institūcija.

Ārpus likuma

Kļuvis par Latvijas PSR Valsts prezidentu, Augusts Kirhenšteins 1940. gada 25. jūlijā aicināja Zariņu un Bīlmani atgriezties Rīgā, taču saņēma noraidošas telegrammas. Režīma atbilde bija abu sūtņu atcelšana no amata 29. jūlijā ”disciplināru pārkāpumu dēļ” un lietas nodošana prokuratūrai viņu saukšanai pie kriminālatbildības. Maz ticams, vai prokuratūra toreiz tiešām nodarbojās ar abu lietu.

Tikmēr Latvijas PSR Ministru kabinets, lai Zariņu un Bīlmani izsludinātu ārpus likuma, pat pieņēma papildinājumus likumā par pavalstniecību. Tie stājās spēkā 30. jūlijā.

Papildinājumi ļāva valdībai atņemt pilsoņa tiesības Latvijas pavalstniekam, ”kas vairāk nekā trīs gadus uzturējies ārzemēs bez ārzemju pases vai ar notecējušu ārzemju pasi vai kas valdības noteiktā laikā neatgriežas vai atsakās atgriezties Latvijā”. Kabineta 1940. gada 30. jūlija sēdē nolēma Zariņam un Bīlmanim atņemt pilsoņu tiesības, konfiscēt viņu īpašumus, bet pašus ”kā valsts nodevējus” izsludināt ārpus likuma.

Kuriozi, ka Latvijas likumdošana tobrīd tādu soda veidu kā izsludināšana ārpus likuma nemaz neparedzēja. Vēl kuriozāk, ka pastāv šaubas, vai juridiski minētais lēmums maz ir atcelts. Tātad diplomāti, kuri turpināja cīņu par Latvijas valstiskās neatkarības atgūšanu, nav reabilitēti?

LU Akadēmiskās bibliotēkas krājumā glabātie Alfrēda Bīlmaņa fonda materiāli liecinājuši, ka ASV dzīvojošie diplomāta radinieki Andris un Ceronis Bīlmaņi kopš 90. gadiem līdz pat 21. gadsimta sākumam sarakstījušies ar Latvijas iestādēm, cenšoties panākt Latvijas PSR Ministru kabineta 1940. gada 30. jūlija lēmuma atcelšanu un Alfrēda Bīlmaņa reabilitāciju. ”Sarakste ir gara, ar vairākām valsts institūcijām, un viedokļi tur brīžiem ir diezgan pretrunīgi,” stāsta vēsturnieks A. Lerhis. Viedokļu apmaiņā iesaistījušies arī Saeimas deputāti, Ģenerālprokuratūra un 2002. gadā pat Valsts prezidenta kanceleja. To, ka ar Kirhenšteina valdības aktiem juridiski viss nav tik vienkārši, apliecina 1998. gada 15. oktobra Saeimas likums ”Par Latvijas PSR normatīvo aktu piemērošanas izbeigšanu”. Tajā norādīts, ka ar 1999. gada 1. janvāri spēku zaudē Latvijas PSR likumi, kā arī Latvijas PSR Augstākās padomes lēmumi, tās prezidija dekrēti un lēmumi, kas pieņemti pirms 1990. gada 4. maija. Par Latvijas PSR Ministru padomes lēmumiem teikts, ka kārtību, kādā tie zaudē spēku, nosaka Ministru kabinets (MK).

Tātad iznāca, ka 1940. gada ”Tautas Saeimas” lēmumus varēja atcelt visus reizē, bet 1940. gada ”Tautas valdības” un Latvijas PSR MK lēmumi bija atceļami katrs atsevišķi.

Iepriekš minētajā sarakstē starp valsts iestādēm un diplomāta radiniekiem pēdējiem skaidrots: 1998. gada likums neietver Latvijas PSR MK normatīvos aktus attiecībā pret konkrētām personām un tātad formāli tie pēc 1999. gada 1. janvāra spēku nav zaudējuši! Attiecīgi Ģenerālprokuratūras 2002. gada 20. jūnija vēstulē norādīts, ka likumdevējs nepraktizē pirmskara tiesību aktu atcelšanu, tātad abu Latvijas sūtņu reabilitācija spēkā esošo likumu ietvaros nav iespējama. Latvijas likumdošana tāpat neparedz represētā statusa piešķiršanu personām, kas mirušas.

Taisnīgums jāatjauno

2002. gada novembra beigās kompetentās iestādes nāca pie slēdziena, ka juridiski ārkārtīgi niansētā Zariņa un Bīlmaņa lieta jāuzņemas Saeimai. Un 7. Saeima patiešām ķērās pie reabilitācijas jautājuma. Tā paša gada oktobrī plenārsēdē deputāti atbalstīja likumprojekta ”Par Latvijas ārkārtējo sūtņu Kārļa Zariņa un Alfrēda Bīlmaņa reabilitāciju” nodošanu Ārlietu komisijai un Juridiskajai komisijai. Nelaime tikai tā, ka šī bija viena no pēdējām 7. Saeimas sēdēm. 8. Saeima likumprojektu tālāk nevirzīja un par to aizmirsa.

Pēc Aināra Lerha iniciatīvas Saeimas Ārlietu komisija pie lietas atgriezās aizvadītā gada 5. decembrī. ”Arī man pirmais jautājums bija: kāpēc jāatceļ lēmums, ko pieņēmusi nelegāla valdība?” neslēpj komisijas vadītājs Ojārs Kalniņš. Izvērtusies diskusija, kāds dokuments vajadzīgs: ”Saeimas juridiskā biroja padomnieks Jānis Pleps ierosināja, ka atsevišķs likumprojekts nav nepieciešams, bet vajag lēmumprojektu, kur abiem diplomātiem tiek izteikta atzinība.” Pēc Kalniņa vārdiem, arī Tieslietu ministrijas pārstāvji norādījuši, ka juridisku lēmumu nevajag, jo tas varētu atvērt veselu virkni jaunu problēmu un radīt sarežģījumus. Juristuprāt, atsevišķa likuma pieņemšana par atsevišķām personām būtu nelāgs precedents.

”Te ir tā problēma – ja juristi uzskata, ka šie cilvēki jau ir reabilitēti, tad man kā nejuristam gribas jautāt, kur ir reabilitācijas apliecība un uz kāda likuma pamata reabilitācija izdarīta. Bet ne vienu, ne otru es neesmu redzējis,” komentē Lerhis.

Pagaidām par piemērotāko tiek uzskatīta ekspertu sagatavota un Saeimas komisijas atbalstīta politiska deklarācija. Arī vēsturnieka skatījumā deklarācija, kurā cildināts abu sūtņu ieguldījums, būtu nozīmīgs solis. Tiesa, pēc Lerha domām, tā pilnībā neizslēgs no darba kārtības lietas juridisko pusi.

Lerhis atgādina, ka 1940. gada jūlija beigās līdzīgas sankcijas kā pret Zariņu un Bīlmani vērsās arī pret citiem Latvijas diplomātiem. ”Disciplināru pārkāpumu” un ”pretvalstiskas propagandas” dēļ no amata atcēla pilnvaroto lietvedi Argentīnā un Brazīlijā Pēteri Oliņu. Līdzīgi rīkojās ar sūtniecības 3. šķiras ārštata sekretāru Nikolaju Ozoliņu. Bet ar 1940. gada 2. augustu no amata atcēla sūtni Vācijā un Nīderlandē Edgaru Krieviņu. Rodas jautājums, vai kaut kas jādara arī šo diplomātu reabilitācijas ziņā? Varbūt atklāsies vēl kāds Kirhenšteina valdības lēmums, kura spēkā esamība/neesamība kādam radītu šaubas. ”Tur būtu jātiek skaidrībā juristiem. Nesen taču izskanēja, ka juridiski joprojām ir spēkā padomju laika psihiatru noteiktās diagnozes politiski citādi domājušajiem. Garantēt, ka kaut kur vēl nav palicis līdzīgs absurds padomju laiku mantojums, galīgi nevar. Bet skaidrs, ja uz šādiem vēsturiskiem jautājumiem nevērsīs uzmanību, tad pēc kāda laika tos var pacelt kāds cits,” spriež vēsturnieks.

Viedokļi

Aivars Endziņš, Satversmes tiesas priekšsēdētājs no 2000. līdz 2007. gadam: “Domāju, ka speciāls Saeimas pieņemts likums nebūtu vajadzīgs, lai reabilitētu K. Zariņu un A. Bīlmani. Manuprāt, LPSR MK 1940. gada 26. un 30. jūlija lēmumi ir prettiesiski ”ultra vires” (pārkāpjot pilnvaras) un tāpēc nevar būt spēkā jau no to pieņemšanas brīža. Izpildu vara pat tajā laikā nebija tiesīga realizēt tiesas funkcijas. Manuprāt, pareizākais risinājums būtu Saeimas vai Ministru kabineta deklarācija vai paziņojums par Latvijas Republikas diplomātu lielo ieguldījumu Latvijas neatkarības atjaunošanā de facto un pastāvēšanas de iure argumentēšanā padomju okupācijas gados.”

Juris Bojārs, LU Juridiskās fakultātes profesors: “1990. gada 4. maija deklarācijā teikts, ka Latvijas pievienošana PSRS bija prettiesiska. Tāpat ir bijusi 1996. gada 22. augusta Saeimas ”Deklarācija par Latvijas okupāciju”. Pieņemt tagad atsevišķu juridisku aktu diplomātu lietā nozīmētu taisnoties marionešu valsts vadītāja lēmuma priekšā. Nevajadzētu tiem pievērst pārāk lielu uzmanību. Tā ir politiska lieta, un politiski mums nevajag taisnoties prettiesiska režīma priekšā. Amorāli ir pieļaut domu, ka K. Zariņam un A. Bīlmanim nepieciešama reabilitācija, jo tad iznāk, ka viņi bijuši vainīgi pie tā, ka cīnījušies par Latvijas neatkarību. Cita lieta, ka nepieciešams paslavēt viņu paveikto. Uzskatu, ka būtu nepieciešams, lai Saeima pieņemtu kopēju juridisku aktu par visiem okupācijas varas aktiem.”

January 26, 2013 Posted by | Vēsture | Leave a comment

Kims Filbijs – viena no lielākajām nodevībām aukstā kara laikā.

Raksts Kim Philby: Father, husband, traitor, spy no The Telegraph.

Simtiem brīvības cīnītāju, tostarp baltiešu, gāja bojā viņa nodevības dēļ.


Tulkojums krievu valodā: Ким Филби: отец, муж, предатель, шпион.

Британский двойной агент Ким Филби бежал в Советский Союз 50 лет назад. Его родные рассказывают об одном из худших актов предательства в истории холодной войны.

Ким Филби марка
© public domain
Нил Твиди (Neil Tweedie)

Тем вечером, ровно 50 лет назад, в Бейруте бушевала гроза. Худой человек средних лет спокойно закрыл за собой дверь квартиры в расположенном на холме доме, спустился на пять лестничных пролетов и вышел на темную Рю-Кантари. Удостоверившись, что за ним никто не следит, он быстро прошел по залитым водой улицам в порт, где его ждал сухогруз «Долматов». Как только он поднялся на борт, судно подняло якорь и вышло в бурное Средиземное море. Оно шло в Одессу, и на его корме развевался флаг с серпом и молотом. Проведя почти четверть века в тени, Ким Филби, наконец, отправлялся на свою духовную родину, которую он раньше посещал только в мыслях.

Побег Филби в Советский Союз 23 января 1963 года стал одним из самых драматических моментов холодной войны. Исчезновение Филби дополнило тот унизительный удар, который нанесла по тайному миру британских спецслужб «Кембриджская пятерка». Девятью годами раньше министр иностранных дел Гарольд Макмиллан (Harold Macmillan) заявил в Палате общин, что оснований считать Филби так называемым «Третьим» – человеком, который помог бежать в Россию в 1951 году шпионам Гаю Берджессу (Guy Burgess) и Дональду Маклину (Donald Maclean), – нет. Между тем именно Филби и был этим «Третьим».Еще были «Четвертый» – Энтони Блант (Anthony Blunt) – и «Пятый» , Джон Кернкросс (John Cairncross), который помогал выдать секрет атомной бомбы. Однако Филби остается архетипическим предателем. Им восхищались в MИ6 – секретной разведывательной службе, – пока он посылал агентов на смерть за «железный занавес».

Не последнее место среди жертв той войны, которую Филби вел против своей родины, занимают его жены, а также дети, вынужденные жить в «вакууме», созданном его исчезновением. Дадли Филби (Dudley Philby), которого друзья называют Томми, – третий из пяти детей шпиона. Всех их родила вторая жена Филби Эйлин. Брошенная мужем, она умерла от дыхательной недостаточности в 1957 году в возрасте 47 лет. Вскоре после этого Томми и остальные дети Филби лишились также и отца. Его заподозрили в шпионаже, он вынужден был уйти из МИ-6 и, занявшись журналистикой, уехал в Бейрут корреспондентом Observer и Economist. Его бегство в 1963 году раскололо семью.

«Когда наша мать умерла и отец уехал, нас разобрали родственники и крестные. Все они были с нами добры и внимательны и очень нам сочувствовали», – рассказывает Томми.

Он смог посетить отца в его изгнании только спустя годы. Они сумели восстановить отношения, и Томми в семидесятых годах пять раз посещал Москву.

«Я получил письмо спустя много месяцев, когда отец был в Москве, – вспоминает он. – Он все держал в секрете, но отцом он был очень хорошим. Он просто верил в коммунизм и следовал своей вере. Мне Москва не понравилась – я люблю виски».

Ночной побег Филби был вызван визитом бывшего главы резидентуры МИ-6 в Бейруте Николаса Элиота (Nicholas Elliott), которого послали добиться признания от старого друга. 10 января 1963 года Филби устно сознался Элиоту в обмен на обещание неприкосновенности. Шестью днями позже Филби вызвали в британское посольство. Заподозрив ловушку, «Третий» связался со своим куратором из КГБ, который и организовал его морскую эвакуацию.

«Мой отец был очень добрым человеком, у которого были свои убеждения, – говорит Томми, большую часть жизни проработавший с лошадьми. – Я был с ним не согласен, но он был тем, кем был. Что я мог с этим поделать?».

Но как насчет тех, кто погиб из-за измены Филби?

«Нет никаких сведений о том, что кто-то из-за нее погиб».

Однако Майкл Смит (Michael Smith), автор книги «Шесть» (« Six»), посвященной истории МИ-6, так не считает. Он вспоминает о десятках, если не сотнях обреченных агентов, которые были заброшены в недавно сформированный Восточный блок МИ-6 и ЦРУ в послевоенный период.

«Количество сорванных операций МИ-6 и убитых из-за предательства Филби агентов невозможно подсчитать, – утверждает он. – Однако ясно, что он сорвал все планы в Прибалтике, Польше, Албании и на юге Советского Союза. Некоторые из этих операций, без сомнения, потерпели бы неудачу по другим причинам, но за их провал в полном масштабе отвечает Филби».

Испортила ли жизнь Томми репутация отца? «Нет-нет, – уверяет он. – У меня отличные друзья и хорошее здоровье».

Россия второй половины 20-го века оказалась далеко не тем социалистическим раем, о котором мечтал Филби в золотые юношеские годы в Кембридже. К тому же его не только не встретили как героя, но и задвинули на обочину, так как КГБ боялось, что он на самом деле был двойным агентом. В результате Филби начал искать утешение в бутылке.

«Я не был готов увидеть то, что увидел, – вспоминал генерал КГБ Олег Калугин, посетивший в 1972 году квартиру Филби в доме близь улицы Горького. – В полутемной прихожей меня встретила человеческая развалина, от которой разило водкой».

Калугина отправили реабилитировать Филби. Кремль увидел, что число потенциальных агентов на Западе стало сокращаться, и решил показать, что он может обеспечить своим «кротам» счастливую жизнь в отставке.

Несмотря на «просушку» Филби так официально и не взяли на работу в КГБ. Тем не менее, ему обеспечили комфортные условия: отремонтированную квартиру, дачу, поставки английской горчицы, оксфордского мармелада и вустерширского соуса, а также романов П. Г. Вудхауза – реликвий былой жизни, которую он оставил позади той январской ночью.

Хотя, возможно, Филби не заслуживал спасения, но все же до некоторой степени нашел его в лице своей четвертой жены Руфины Пуховой, которая смогла отчасти смягчить шпиону угнетающие реалии его новой жизни в России.

«Ким не жалел, что бежал в Советский Союз, но был разочарован многим из того, что здесь увидел, – вспоминает Руфина, живущая сейчас в Москве. – Его шокировал вид бедных людей в плохой одежде. Ким понял, что все эти обещания “построить коммунизм” не выполнены».

«Думаю, если бы он увидел нынешнюю Россию, он расстроился бы еще сильнее. Между богачами-олигархами и бедняками сейчас существует гигантский разрыв. Современная Англия ему тоже вряд ли понравилась бы. Это правда, что он пытался покончить с собой. Тем не менее, он не жалел, что сюда приехал и не хотел вернуться. В последние годы он говорил: “Это золотой закат моей жизни”».

Гарольд Адриан Рассел «Ким» Филби (Harold Adrian Russell «Kim» Philby), один из самых ловких предателей 20-го века, умер в Москве в 1988 году в возрасте 76 лет. Безжалостность, которая позволяла ему вести двойную жизнь, питалась редкой верой в конкретную политическую систему – чувством, которое большинству людей в наши дни показалось бы наивным. Он мог быть ласков со своими детьми, но семья всегда была для него на втором месте.

«Во мне живут два разных человека, – однажды заметил он. – У меня есть частная жизнь и политические убеждения. Разумеется, в случае конфликта верх берет политическая сторона».

В отличие от Руфины, Томми Филби считает, что его отец в конце жизни, когда коммунизм начал рушиться, осознал свою ошибку.

«В итоге он понял, что был неправ».

Однако тем, кого некогда сбрасывали с парашютом в ночи, это уже не могло помочь.

January 25, 2013 Posted by | Vēsture | Leave a comment

Lietuvā notiesā kreiso līderi par 1991.gada janvāra agresijas noliegšanu

Tiesai lielu uzmanību pievērsa Krievijas mediji, apsūdzības cēlājs tagad saka – Paleckim pietiktu ar spaini ūdens uz galvas

Pa_eckis_delfi-media_large
Notiesātais kreisais politiķis Aļģirds Paļeckis. Foto: Delfi.lt

Lietuvas Augstākā tiesa noraidījusi kreisās partijas “Fronte” līdera Aļģirda Palecka kasācijas sūdzību lietā, kurā viņš iepriekš notiesāts par kādā radiointervijā izteiktiem apgalvojumiem, ka 1991.gada janvāra traģisko notikumu laikā Viļņā “savējie šāvuši uz savējiem”.

Šo spriedumu ar aplausiem sveikuši toreizējie Lietuvas brīvības aizstāvji, kas tiesas zālē turēja atvērtu tā laika notikumiem veltītu grāmatu ar fotogrāfiju, kurā redzams bruņutransportieris Viļņas televīzijas torņa aizstāvju pūlī. Sēdē lielā skaitā bija klāt arī Palecka atbalstītāji un Krievijas mediju pārstāvji, ziņo LETA/ELTA.

Paleckis paziņojis, ka spriedumu vērtē kā “diktatūras izpausmi” un gatavojas to pārsūdzēt Eiropas Cilvēktiesību tiesā.

Augstākā tiesa otrdien atzinusi par nepamatotiem visus Palecka pārsūdzības argumentus un nolēmusi atstāt spēkā pērnvasar pasludināto Viļņas apgabaltiesas spriedumu, kurā populistiskais politiķis atzīts par vainīgu padomju agresijas noliegšanā. Tā norādījusi, ka visi pierādījumi lietā izskatīti korekti un pats padomju agresijas fakts konstatēts, jau izmeklējot 1991.gada 13.janvāra notikumu lietu.

Saskaņā ar Augstākās tiesas lēmumu, kas ir galīgs un nepārsūdzams, Paleckim jāsamaksā naudas sods 10 400 litu (2122 latu) apmērā.

Paleckim tika izvirzītas apsūdzības, ka viņš intervijā radiostacijai “‘Žiniu radijas” 2010.gada novembrī noliedzis PSRS bruņoto spēku agresiju pret Lietuvas Republiku un tās iedzīvotājiem un aizskāris janvāra notikumu upuru piemiņu.

Prokurors, uzturot valsts apsūdzību, pieprasīja Palecki notiesāt ar brīvības atņemšanu uz vienu gadu, sprieduma izpildi atliekot uz diviem gadiem, taču Viļņas pilsētas rajona tiesa pērn janvārī Palecki attaisnoja, paziņojot, ka partijas “Fronte” līderim neesot bijis nodoma noliegt padomju agresiju vai aizskart upuru piemiņu, bet viņš tikai “paudis viedokli”.

Tomēr jūnijā Viļņas apgabaltiesa attaisnojošo spriedumu anulēja, uzsverot, ka Palecka vārdi nebūt nav uzskatāmi par vienkāršu viedokļa paušanu, bet gan par apzinātu dezinformācijas izplatīšanu.

Populistiskais politiķis, kura vectēvs bija viens no komunistiskās Lietuvas līderiem, ar saviem izteikumiem šajā intervijā šokēja sabiedrību. Nožēlu par dēla vārdiem toreiz pauda gan viņa tēvs, Lietuvas deputāts Eiropas Parlamentā Justs Paleckis, gan brālis žurnālists un Lietuvas Televīzijas direktors Rimvīds Paleckis, kas atgādināja, ka līdzīgus apgalvojumus jau drīz pēc notikušā pirmie sākuši izplatīt apvērsuma rīkotāji, PSRS karavīri un kolaboracionisti. Par sava brāļa izteikumiem viņš lūdza piedošanu toreizējo notikumu upuru tuviniekiem.

Toties Krievijas mediji šos Palecka vārdus labprāt mēdz citēt un izmantot.

Partijas “Fronte” līderis arī tagad atkārtojis, ka tiesas spriedumam nepiekrīt. “Man izdevies parādīt, ka Lietuvā valda diktatūra, kurā aizliegts savs viedoklis, vārds, nostāja. Tas arī bija jāpierāda. (..) Šodien aizbāza muti man, rīt – jums,” otrdien paziņoja Paleckis, piebilzdams, ka vērsīsies Eiropas Cilvēktiesību tiesā Strasbūrā, kas neesot “tik atkarīga no varas Lietuvā”.

Viņš izteicies, ka prasītais naudassods jau samaksāts – to īpašā kontā esot ieskaitījušas 50 līdz 60 personas, bet noraidījis pieņēmumus, ka soda nomaksā iesaistījusies arī Krievija. Paleckis arī iebildis pret aizrādījumiem, ka Krievijas mediji šai lietai pievērš pārlieku lielu uzmanību.

“Vai tad jūs tagad aizliegsiet medijiem interesēties par kaimiņvalstīm? Aizliedziet vēl kaut ko. (..) Visi jūs no kaut kā baidāties. (..) Nekāda sapuvusi, korumpēta tiesu sistēma neatturēs ne mani, ne manus līdzgaitniekus no patiesības meklējumiem ne šajā, ne citā jomā,” viņš pavēstījis.

Tikmēr Tēvzemes savienības-Lietuvas kristīgo demokrātu deputāts Ķēstutis Masjulis, pēc kura ierosinājuma tika sākta Palecka lietas izmeklēšana, aicinājis medijus neeskalēt šo lietu. “Man ļoti žēl, ka griezos tiesā, jo Paleckis tagad saņēmis 10 000 litu sodu, ko viņam visas šīs [Krievijas telekanālu] kameras atpērk vienā vēzienā,” viņš sacījis, pauzdams pārliecību, ka “Frontes” līderi arī finansē Krievija. Jautāts, kāds tad īsti sods Paleckim būtu adekvāts, Masjulis atbildējis, ka pietiktu ar “spaini ūdens uz galvas”.

Kā ziņots, Lietuvas Seims 2010.gada jūnijā pieņēma kriminālkodeksa papildinājumu, kas noteic, ka personas, kas publiski noliedz vai vārdiski atbalsta PSRS vai nacistiskās Vācijas noziegumus pret Lietuvas Republiku un tās iedzīvotājiem, var tikt sodītas ar naudas sodu, brīvības ierobežošanu vai brīvības atņemšanu uz laiku līdz diviem gadiem.

Mēģinot gāzt likumīgi ievēlēto Lietuvas varu, kas 1990.gada martā bija paziņojusi par valstiskās neatkarības atjaunošanu, īpašās padomju karaspēka vienības 1991.gada 13.janvārī ar spēku ieņēma Viļņas televīzijas torni un Televīzijas un radio komiteju un pārtrauca televīzijas un radio raidījumus. No lodēm un zem tanku kāpurķēdēm pie televīzijas torņa gāja bojā 14 neapbruņoti cilvēki un vairāki simti tika ievainoti.

Viļņas apgabala tiesa 1999.gada augustā notiesāja sešas padomju laika amatpersonas par to lomu šajos notikumos, piespriežot bijušajam Lietuvas un Padomju Savienības Komunistiskās partijas līderim Mīkolam Burokevičam 12 gadu cietumsodu, bet viņa līdzgaitnieku Jozu Jermalaviču notiesājot ar brīvības atņemšanu uz astoņiem gadiem. Pārējie apsūdzētie saņēma īsākus cietumsodus. 13.janvāra lietā kopumā figurē 23 apsūdzētie, tai skaitā 21 Krievijas pilsonis un divi Baltkrievijas pilsoņi. Viņu aizturēšanai izdoti arī Eiropas aresta orderi.

January 23, 2013 Posted by | Apmelojumi, Atmodas_laiks | Leave a comment

Naida un cinisma anatomija

Naida un cinisma anatomija. Ušakova līdzskrējējs: Barikāžu atmiņu pasākumi – degradējoši kā točku spirts. 1991. gada barikādes – burziņš

Otto Ozols

Otto Ozols, Speciāli TVNET

Katrai tautai ir vēsturiski notikumi un varoņi, kurus piemin ar lielu cieņu un godu. Ņirgāšanās netiek pieļauta, un nekauņas tiek saukti tiesas priekšā. Nule Polijas vēstnieks Latvijā lūdza atsaukt kādu viedokļu rakstu laikrakstā «Diena», kur viņu politiķis un karavadonis Juzefs Pilsudskis tika salīdzināts ar Staļinu un Hitleru.

Polijas vēstnieks norādīja, ka šādu zaimojošu salīdzinājumu viņa valstī nepaciestu.(1) Latvijā viens no nozīmīgākajiem un svētākajiem jaunākās vēstures atmiņu pasākumiem ir 1991. gada Barikāžu laika pieminēšana. Tajos piedalījās tūkstoši drosmīgu brīvās Latvijas aizstāvju. Tā bija nepieredzēta drosmes un solidaritātes akcija. Vienkāršie iedzīvotāji nezināja lielās ģeopolitikas smalkās nianses. Toties viņi zināja, ka Viļņā līdzīgās protesta akcijās zem tanku kāpurķēdēm tika samalti daudzi civiliedzīvotāji. Tāpat viņi lieliski apzinājās, ka brutālais padomju režīms varēja atsūtīt tankus arī uz Vecrīgu vai kādu citu stratēģiski svarīgu objektu, kurš bija nocietināts ar barikādēm. Pāris modernu tanku šāviņi varēja pārvērst šīs barikādes asiņainā putrā. Bruņutransportieru lielkalibra ložmetēji varēja noslīcināt Vecrīgu asiņu jūrā.

Barikāžu aizstāvji pret miljonu slepkavām

Uz barikādēm stāvēja cilvēki, kuri atcerējās Staļina nežēlību, daudzi zināja par nežēlīgo protestu apspiešanu iepriekšējos gadu desmitos Berlīnē, Prāgā, Budapeštā un citur. 1991. gadā bija grūti prognozēt PSRS līdera Mihaila Gorbačova rīcību. Šodien mēs zinām daudzas, kaut ne visas nianses, par to, kas darījās komunistu vadoņu galvās. Toreiz varbūt tikai daži augstākie politiskie līderi varēja cerēt, ka pēc Rietumu kredītiem izsalkušais faktiski bankrotējušās Padomijas vadonis neuzdrošināsies ar tankiem sabradāt apspiestu tautu neatkarības cerības. Bet haotiskajā un nestabilajā PSRS garantiju nebija nevienam. Netālajā Zviedrijas Gotlandes salā iedzīvotāji, līdzīgi kā pēc Otrā pasaules kara, jau bija sarūpējuši segas un gultasietas gaidāmajām bēgļu straumēm. Situācija bija ārkārtīgi nemierīga, neprognozējama un bīstama. Barikāžu aizstāvji nebija atbraukuši uz lētu balagānu vai miermīlīgu tautas manifestāciju. Viņi lieliski apzinājās, ka darīšana būs ar nežēlīgo padomju armiju, kura tikai pirms pāris gadiem bija Afganistānā nogalinājusi gandrīz miljonu civiliedzīvotāju. Viņi to zināja, bet drosmīgi devās sargāt sapni par Brīvību. Kaut par savas dzīvības cenu. Vēsturiskā pieredze liecināja, ka komunistu vadoņi tankus izmanto, īpaši neminstinoties. Šoreiz Rīgu liktenis pasaudzēja no masu slaktiņiem. Tomēr bija pieci kritušie.

Ko neatļaujas vislielākais kretīns, to atļaujas Ušakova līdzskrējējs

Tautas gara spēku un drosmi nevar izmērīt upuru skaitā. Viņi atdeva savas dzīvības par brīvas un neatkarīgas Latvijas sapni. Tāpat kā to bija gatavi darīt tūkstošiem citu barikāžu aizstāvju. Tādēļ šis laiks bija un būs svēts Latvijas patriotu atmiņās. Var ilgi un gari diskutēt par to, kas notika pēc tam, var mēģināt saprast, kurš un kāpēc šo brīvību caur alkatīgu politikāņu ciniskajām kabatas partijām konvertēja privātos miljonos. Tomēr tā laika vienkāršo barikāžu aizstāvju piemiņu nedrīkst zaimot neviens. Bet atrodas personas, kurām ciniska ekshibicionisma alkas nomāc veselo saprātu. Rīgas mēra Nila Ušakova un «Saskaņas centra» propagandas izdevuma «Tava Rīga» redaktors uzskatījis par nepieciešamu apliet ar samazgām sabiedrībai tik nozīmīgos piemiņas pasākumus. Viņš raksta:

«Barikāžu atmiņas pasākumi uz mūsu tautu iedarbojas ne mazāk degradējoši kā točku spirts un vakara seriāli.»

(2) Pašus 1991. gada notikumus viņš nodēvē par burziņu. Acīmredzot prasts cinisms un nicīgs naids ir Nila Ušakova līdzskrējēju propagandas anatomijas pamatā. Polijā šādas personas tiek nosēdinātas uz tiesas sola. Bet Rīgā tiesībsargājošās iestādēs noskatās, ka pašvaldības uzņēmumu līdzekļi tiek notrallināti apšaubāmās valūtas operācijās. KNAB un prokuratūra impotenti brīnās, kāpēc Ušakova vietniekam tik savāda iesauka pielipusi. Bet propagandas līdzskrējēji atļaujas ņirgāties par svētām pagātnes atmiņām.Avoti:

1. Diena.lv – Polijas vēstnieks Latvijā lūdz atsaukt viedokļa rakstu http://www.diena.lv/latvija/viedokli/polijas-vestnieks-latvija-ludz-atsaukt-viedokla-rakstu-13989374

2. Puaro.lv – Barikāžu butaforija un Sudrabas drāma – http://puaro.lv/lv/politikas-raksti/nils-sakss-barikazu-butaforija-un-sudrabas-drama/&pg=5#comments

January 23, 2013 Posted by | Atmodas_laiks, krievu impērisms, Okupācijas sekas, rusofašisms | Leave a comment

Kaili stājās pretī lodēm

http://www.tvnet.lv/zinas/viedokli/450070-kaili_stajas_preti_lodem

Vilis Ivanovskis uz barikādēm devās sirds aicināts

Vilis Ivanovskis uz barikādēm devās sirds aicināts. Foto: TVNET

Tikai dzimtenes brīvības un aizstāvības dēļ iespējama neapbruņotu cilvēku došanās pretī lodēm. Tā, atskatoties uz barikāžu notikumiem, kurus šajās dienās īpaši atceramies, saka nevardarbīgās pretošanās aculiecinieks Vilis Ivanovskis. Viņš intervijā portālam TVNET stāsta par 1991.gada janvārī piedzīvoto un novēroto.

Ivanovskis barikāžu laiku atspoguļoja kā neatkarīgais fotogrāfs. Neilgi pirms tam pārcietis skaudras mīlas sāpes, vīrietis ar visu sirdi iesaistījās barikāžu notikumos.

«Metos iekšā frontē.. Jau iepriekš zināju, ka briest «baigā vētra«,» viņš saka, atklājot, ka pārmaiņu dēļ viņa mīļotā atgriezās dzimtenē Krievijā un tā arī nekad vairs netika redzēta.

Dzimst Republika II

Pirmo barikāžu ugunskuru laikā sabiedrības noskaņojums bija kā pirms negaisa – mākoņi vilkās, spriedze auga. Pie ugunskuriem bija jūtama liela cilvēku kopība un tādas emocijas, kas iespējamas tikai lielās kataklizmās, nelaimēs un karā. Toreiz varēja just īpašu brālību un kopību.

Īpaši jūtams bija latviešu mazās, bet stiprās tautas spēks.

Gadsimtiem ierobežotā latviešu tauta juta tik milzīgas alkas pēc brīvības, ka Latvijas brīvvalsts atdzimšanu var uzskatīt par ģenētisku vēlmi.

Vecākie kungi, kuri jaunībā bija piedzīvojuši kara laikus, dalījās savās atmiņās. Jaunie, izdzirdējuši brīdinājumus, ka rītdiena var nepienākt, kļuva domīgi un pat devās mīlas dēkās.

Vilis IvanovskisVilis Ivanovskis. Foto: TVNET

Frontes sajūtas dzimtenē bija īpaši spilgtas. Kad notikumi kļuva arvien nopietnāki un tika nogalināts Satiksmes ministrijas auto vadītājs Roberts Mūrnieks, daudzi sajuta kara sarkano – asiņu – krāsu.

Daudziem nāca apjausma, ka barikādes nav tikai skaista kopā būšana un tērzēšana pie ugunskuriem. Kad cilvēki uzzināja par citiem ložu upuriem, spriedze saasinājās vēl vairāk.

Tas iespējams tikai dzimtenē! 

Pretošanās aculiecinieks uzskata, ka sabiedrībā pazīstamo un barikāžu laikā nogalināto operatoru rīcība, patriotiski, nepārdomāti un akli metoties iekšā ložu spietā, iespējama tikai dzimtenē. «Viņi paķēra kameras un tūdaļ skrēja.» Neapbruņotie operatori bija lielisks šāvēju mērķis.

Viņi kaili – bez ieročiem – ieradās kara laukā.

Ivanovskis atminās, ka barikāžu dalībnieki rūpējās viens par otru

Ivanovskis atminās, ka barikāžu dalībnieki rūpējās viens par otru. Foto: Vilis Ivanovskis, 1991.gada barikāžu muzejs

Vīrietis pieļauj – ja viņam nebūtu militārās pieredzes un viņš nebūtu rīkojies īpaši apdomīgi, tad arī viņam būtu trāpīts.

«Ja es, zemapziņas vadīts, nebūtu izmantojis izlūkošanas metodes, būtu starp viņiem [ievainotajiem un bojāgājušajiem]..

Sirds gribēja lidot viņiem līdzi.»

Taču viņš sapratis, ka lodes nežēlos nevienu un it īpaši fotografētājus un filmētājus, kuru kameru mazās, bet spoži sarkanās gaismiņas ir ideāls mērķis snaiperiem.

Lai arī daudz barikāžu notikumu bija nežēlīgi, Ivanovskis priecājas, ka viņam bija unikāla izdevība tajos piedalīties.

Tie deva iespēju saprast brīvības dārgo cenu.

Brīvība maksā ļoti daudz.

Barikādes kā rentgens parādīja cilvēku patiesās sejas un intereses

Barikādes kā rentgens parādīja cilvēku patiesās sejas un intereses. Foto: Vilis Ivanovskis, 1991.gada barikāžu muzejs

Brīdina būt uzmanīgiem 

Atskatoties uz nesenās, bet asiņainās vēstures lapaspusēm, aculiecinieks uzsver, ka Latvijai jau izsenis bijušas svarīgas dažādās debespusēs valdošo politisko un ekonomisko spēku intereses. Mums ir ļoti svarīgi nesajaukt debespuses.

«Tā tauta, kas bija uz barikādēm, labi juta īstās debespuses,» viņš vērtē, taču brīdina, ka šodien notiek viltīgi mēģinājumi sajaukt galvu šajā jomā. Situācija esot nopietna.

Mūsdienu latviešiem jācīnās arī ar viltīgo pārticības laso, kas saistīts ar masveida ekonomisko emigrāciju. Ivanovskis uzskata – kādam ir izdevīgi, lai tautieši dotos prom no savas dzimtenes. Arī šajā jautājumā svarīgi saprast lielo spēlētāju intereses. Nevajadzētu pieļaut, ka vēsture atkārtojas un Latvija tiek malta lielvalstu interešu dēļ.

January 20, 2013 Posted by | Atmodas_laiks | Leave a comment

Filma par sarkano mēri

Filma “Parastais boļševisms”,  krievu valodā.

Обыкновенный Большевизм.

Фильм-сенсация 2000 года, единственный раз мелькнул на TV и исчез. Фильм- документ, страшный своей правдой, фильм о том, как была изнасилована Россия, как был уничтожен русский Православный народ.

January 20, 2013 Posted by | Filmas, genocīds, gulags, PSRS, represijas, Staļins | Leave a comment

Barikadopēdija nepieļaus pārrakstīt vēsturi

19. janvārī aprit gads, kopš Barikāžu muzejā svinīgi tika atvērta vietne ar neierastu nosaukumu – «Barikadopēdija». Par aizvadītajā laikā paveikto APOLLO izvaicāja «Barikadopēdijas» galveno redaktoru ANDREJU CĪRULI.

Barikadopēdija nepieļaus pārrakstīt vēsturi

– Pirms gada nodomi bija grandiozi. Kā veicās ar to īstenošanu?

– Sasapņojušies bijām vareni, bet nācās rēķināties ar reālo finansējumu. Tomēr ir paveikts ļoti nozīmīgs darbs – uzbūvēts vietnes karkass, kas idejai ļauj attīstīties tālāk. To veica Ilmārs Poikāns (Neo), Eduards Cauna, Edgars Lecis un Emīls Klotiņš, bet dizaina lietas risināja Jānis Rožukalns, Kristaps Kukurs un Kaspars Rudzītis. Interesanti, ka Lietuvā tagad arī top pašiem savs «Barikadopēdijas» projekts. Ja viņiem viss būšot sekmīgi, viņi talkā aicināšot mūsu IT speciālistus. Viņiem patīkot mūsu risinājums.

– Vai Barikadopēdijā jau ir daudz ko lasīt?

– Jau gandrīz 1600 publikācijas – ja visu to gribētu salikt 500 lappušu biezās grāmatās, sanāktu kādi 12 – 15 sējumi.

– Kā lai tādā milzīgā materiālu daudzumā orientējas?

– Pirmkārt, esam izveidojuši visplašāko Trešās atmodas notikumu hroniku, kur ir saites uz publikācijām. Otrkārt, katram rakstam ir pievienoti tā saucamie metadati, kas ļauj tos sagrupēt pēc tēmām, notikumiem, nozarēm, personām, organizācijām, vietām utt. Treškārt, tā kā Trešās atmodas laika publikācijas iespējams izzināt divējādi – tekstos un attēlos, tad var izmantot arī parastās meklēšanas iespējas. Barikadopēdijā darbojas arī sadaļa «Šī diena Trešās atmodas vēsturē», par kuru ikdienā rūpējas Ģirts Tauriņš.

– Piemēram, kas svarīgs notika šajā dienā, piektdien, 18. janvārī?

18.01.1991 – Naktī OMON aiztur un piekauj piecus Īpašo tautas brīvprātīgo kārtības sargu vienības dalībniekus.

18.01.1991 – Latvijas Republikas Augstākā Padome pieņem lēmumu izveidot vienotu valsts pašaizsardzības komisiju – A. Gorbunovs (vadītājs), I. Godmanis, R. Ražuks, J. Dinevičs, A. Inkulis. Ministru Padomei uzdod izveidot pašaizsardzības departamentu.

18.01.1990 – Sākas tautas deputātu kandidātu izvirzīšana LPSR AP vēlēšanām.

18.01.1990 – Latvijas Nacionālā teātra un Dailes teātra komunisti prasa atjaunot neatkarīgu Latvijas komunistisko partiju.

18.01.1989 – «Padomju Jaunatnē» publicēta D. Īvāna atklātā vēstule Interfrontes republikāniskajai padomei, kurā noraidītas Latvijas Tautas frontes un Interfrontes sadarbības iespējas, jo Interfrontes darbība vērsta pret latviešu nācijas tiesībām un abu organizāciju mērķi ir kardināli atšķirīgi.

Lūk, tā Barikadopēdijā atspoguļota 18. janvāra diena Trešās atmodas vēsturē.

– Sākumā runa bija par daudzu avīžu, žurnālu, grāmatu publicēšanu, kā arī iespēju katram lasītājam pašam pievienot Barikadopēdijai savas atmiņas. Pagaidām ir tikai pāris avīzes…

– Domāju, ka ar laiku viss būs. Svarīgs ir finansējums, kaut arī tagad materiāli tiek ievietoti katru dienu. Bet, lai ieliktu materiālus no kādas avīzes, vajag pamatīgi piestrādāt un iesaistīt vairākus zinošus darītājus. Lai cik lieli entuziasti būtu «Barikadopēdijas» veidotāji, sabiedriskā kārtā darbs rit uz priekšu lēni.

– Kāds lasītājiem galvenais ieguvums no «Barikadopēdijas»?

– Iespēja lasīt tā laika laikrakstus rakstus oriģinālā. Bet galvenais – spēja saskatīt visu lietu kopsakarību. Nepieļaut vēstures pārrakstīšanu. Katrs interesents var iepazīties ar visiem oriģinālmateriāliem un pats izdarīt savus secinājumus par tā laika notikumiem, nevis saņemt to pārstāstījumā, ar sagrozītiem faktiem, svītrojumiem un pierakstījumiem. Būtiski ir tas, ka «Barikadopēdija» parāda, kas īsti bija tie, kuri pacēla kājās tautu cīņai par neatkarību – tā bija radošā inteliģence un žurnālisti. Jāpiebilst, ka tirāžas tolaik bija milzīgas – piemēram, laikrakstam «Padomju Jaunatne» – 240 000 eksemplāru katru dienu.

www.barikadopedija.lv

January 18, 2013 Posted by | Atmodas_laiks | Leave a comment

Tikai trakais varēja nemīlēt komunismu

Aivars Ozoliņš: Tikai trakais varēja nemīlēt komunismu.

Ir.lv

Barikāžu laiks ir īstā reize, kad atgādināt, ka Latvijā arvien ir cilvēki, kuri pavisam oficiāli skaitās traki, jo nepiekrita komunistu ideoloģijai un iebilda pret padomju režīmu. Tāpēc ka bija uzdrošinājušies savus uzskatus publiski paust ilgi pirms Atmodas un barikādēm.

Alfrēds Rubiks, kas turpina murgot par padomju sistēmas pārākumu un par gaidāmo komunisma uzvaru visā pasaulē, pārstāv Latviju Eiropas Parlamentā un pat drīkst vadīt automašīnu. Bet vairākiem desmitiem cilvēku, kuri okupācijas laikos uzdrošinājās publiski iebilst pret viņa tolaik pārstāvēto varu, joprojām ir spēkā psihiski slimo diagnozes, piemēram, “paranojālās formas šizofrēnija” — murgi un fantāzijas par realitātē neeksistējošām lietām.

Uzskatīt, ka Latvijas okupācija bija “atbrīvošana”, ir pieņemami. Rakstīt avīzēs un stāstīt televīzijā, ka padomju laikos Latvijā bijis ekonomisks uzplaukums un labklājība, demokrātiskā Latvijā ir pat kaut kādā ziņā stilīgi, jo nozīmē paust ekstravagantu, no vairākuma atšķirīgu viedokli. Bet tiem nedaudzajiem, kuri pret šādu viedokli publiski iebilda okupācijas laikā un par to tika iespundēti un zāļoti psihiatriskajās slimnīcās, arī šodien liegta iespēja strādāt virknē profesiju, nemaz nerunājot par auto vadīšanu.

Pirmdien valdības koalīcijas partijas beidzot stājās labot šo absurdu un netaisnību. Koalīcija nolēma atbalstīt grozījumus likumā “Par nelikumīgi represēto personu reabilitāciju”, lai attaisnotu visas personas, kuras  “bez tiesas lēmuma viņu politisko uzskatu vai rīcības dēļ nepamatoti tika ievietotas piespiedu ārstēšanai psihiatriskajās slimnīcās”.

Starp padomju tiesu un taisnīgumu

Taču tie represētie, kuri padomju laikos pauda režīmam nepieņemamus politiskos uzskatus un par to tika pakļauti piespiedu psihiatriskai ārstēšanai bez tiesas sprieduma, varētu kļūt piesardzīgi par savām izredzēm beidzot atbrīvoties no pazemojošā zīmoga, ieraugot pirmīt citētajā paziņojumā vārdu “nepamatoti”. Ja par politiskajiem uzskatiem varēja represēt “nepamatoti”, tad iznāk, ka varēja arī pamatoti?

Tieši tā! – arvien uzstāj arī daži psihiatri, no kuriem viens otrs savu karjeru sācis padomju laikos. Viņu argumenti labākajā gadījumā aprobežojas ar šādu loģiku – tas, ka cilvēkam bija pretpadomju uzskati, pats par sevi vēl nenozīmē, ka viņš nebija psihiski slims. Sliktākajā iet tālāk – ka tikai psihiski nenormāls cilvēks tajos laikos varējis uzdrošināties atklāti teikt, ko domā. Bijusī padomju politieslodzītā Lidija Doroņina – Lasmane oktobrī raidījumā Nekā personīga stāstīja, ka tieši šādu domu represētie dzirdējuši no kādas ārstes Psihiatriskajā slimnīcā Rīgā, kad kārtējo reizi interesējušies par iespējām noņemt viņiem padomju laika diagnozi.

Psihiatre Anita Apsīte pērn martā skaidroja Latvijas avīzei: “Ja cilvēks psihiski ir pilnīgi vesels, viņš zina, kādā sistēmā viņš dzīvo, zina, kā kurā vietā jārunā, zina, kāda ir dzīves īstenība.” Tāpēc, viņasprāt, “neviens cilvēks nebija tāds, kam šī diagnoze uzlikta nepamatoti”, “nevienam par politiskiem uzskatiem neliek diagnozes”. Un pat: “Čekā taču strādāja gudri cilvēki, viņi redzēja, ar kādām personām viņiem ir darīšana – ar veseliem vai slimiem.”

Viņai piekrīt tiesu psihiatrijas eksperte Rasma Klotiņa: “Šizofrēnijas slimniekiem ir dažādi uzskati, tajā skaitā arī politiski. Diagnozi par uzskatiem neliek. Čeka nevarēja piespiest to izdarīt.”

Arī Latvijas psihiatru asociācijas viceprezidente Biruta Kupča pērn oktobrī Latvijas Radio raidījumā Krustpunktā apgalvoja, ka nezinot nevienu gadījumu Latvijā, kad cilvēks ārstēts psihiatriskajā slimnīcā savu politisko uzskatu dēļ. Un norādīja – vienīgais veids, kā būtu iespējams noteikt, vai cilvēku ir pamats reabilitēt, ir veikt pārbaudes tagad.

Laikam nav grūti paredzēt, kādi būtu pārbaužu rezultāti, ja tās veiktu citētās dakteres.

Taču dažu psihiatru mēģinājumi sargāt halāta godu ir pretrunā pat ar padomju dzīves īstenību. PSKP ģenerālsekretārs Ņikita Hruščovs jau 1959.gadā bija paziņojis, ka tie, kuri pretojas padomju varai, ir psihiski slimi. Tā nebija tukša retorika. Padomju likumos bija panti, kuri paredzēja piespiedu ārstēšanu psihiatriskajā slimnīcā par pretpadomju darbību, un pēc tiem Padomju Savienībā tika notiesāti tūkstoši cilvēku.

Taču psihiatru cunftei Latvijā laikam ir bijusi tik spēcīga ietekme uz likumdevējiem, ka pat reabilitētajiem politieslodzītajiem palikusi spēkā padomju laikos piespriestā diagnoze. Piemēram, Ģederts Melngailis, ko čekisti baltos halātos pēc tiesas lēmuma piecarpus gadus mocīja psihiatriskajā klīnikā, arvien dzīvo ar tolaik uzlikto diagnozi. Arī Ivans Jahimovičs, kas protestēja pret Čehoslovākijas okupāciju 1968.gadā un ko ar Augstākās tiesas spriedumu nosūtīja uz psihiatrisko slimnīcu Blagoveščenskā, bet pēc tam pārveda uz Rīgas psihoneiroloģisko slimnīcu. (Par viņa atbrīvošanu bija iestājies pāvests Jānis Pāvils II, ASV prezidents Ronalds Reigans, Lielbritānijas premjerministre Mārgareta Tečere.)

Ieilgusī netaisnība

Vēl sliktākā situācijā ir tie, kurus no čekas pagrabiem pa taisno aizgādāja uz psiheni. Viņi nav pat reabilitēti kā padomju laikā no režīma represijām cietušie. Likumdevēji lēš, ka tādu varētu būt ap trīsdesmit.

1990.gadā Augstākā padome pieņēma likumu “Par nelikumīgi represēto personu reabilitāciju”, kurā noteica reabilitēt visas personas, kuras ar vai bez tiesu nolēmumiem tika represētas par darbībām, kuras padomju laikos tika uzskatītas par pretvalstiskām. Taču par psihiatriskajās slimnīcās spīdzinātajiem politieslodzītajiem likumā teikts, ka reabilitējamas tās personas, “kurām ar tiesas lēmumu piemēroti medicīniska rakstura piespiedu līdzekļi”.

Uz šo likumu atsaucas 1997.gada likums “Par politiski represētās personas statusa noteikšanu komunistiskajā un nacistiskajā režīmā cietušajiem”. Par cietušajiem atzīstami arī tie, kuri “piespiedu kārtā ievietoti iestādēs, kur viņiem tika piemēroti medicīniska rakstura piespiedu līdzekļi”. Taču “represētās personas apliecību” viņiem var izsniegt, pamatojoties uz “reabilitācijas apliecību”. Bet to nevar saņemt, ja nav bijis padomju tiesas lēmuma par nosūtīšanu piespiedu ārstēšanai.

Viens no koalīcijas atbalstītā likumprojekta autoriem Andrejs Judins uzsver, ka situācija esot sarežģīta, jo juristi nevar uzstādīt vai atcelt medicīnisku diagnozi, taču nav pieļaujams pakļaut cietušos jauniem pazemojumiem, sūtot viņus uz mediķu konsīlijiem. Turklāt starp represētajiem varētu būt arī kādi, kuriem tiešām bijušas kādas medicīniskas indikācijas, taču viņu piespiedu ārstēšana bijusi  politiski motivēta. (Var vēl piebilst – “ārstēšana” jeb spīdzināšana parasti tika veikt tā, lai cilvēku psihiski sagrautu, un reizēm tas arī izdevās. Būtu īpaši nelietīgi tagad ļaut ārstiem atzīt čekistu sakropļotus cilvēkus par pamatoti diagnosticētiem kā slimiem.)

Likuma grozījumi paredz, ka represētās personas varēs vērsties prokuratūrā ar lūgumu pieņemt lēmumu par viņu reabilitāciju. Tātad, jācer, nebūs vairs diskusiju par “pamatotu” vai “nepamatotu” ieslodzīšanu piespiedu ārstniecības iestādēs – prokuratūra nav mediķu konsīlijs, pietiks ar to, ka “diagnosticēs” ārstēšanas politisko motivāciju.

Un jācer, ka politiķi atturēsies taisīt sev politisko kapitālu uz represēto rēķina. (Kā to, piemēram, laikam mēģinājis darīt tiesībsargs Juris Jansons – savulaik birokrātiski atrakstījās vienam no represētajiem, ka “kopš notikuma” esot pagājis vairāk nekā gads, tāpēc “nav iespējams veikt objektīvu un atbilstošu pārbaudi”, bet oktobrī pārmeta Saeimai, ka netaisnīgās situācijas turpināšanās “norāda arī uz to, ka valdošai elitei nav nekā kopīga ar tiesiskumu un taisnīgumu”.) Divdesmit trešo gadu ilgstošā netaisnība – faktiski čekas represiju tiesiskuma netieša atzīšana – ir kauna traips Latvijas valstij, ar kura ļoti novēloto notīrīšanu neklātos dižoties.

January 17, 2013 Posted by | nepakļaušanās, Okupācijas sekas, pretošanās, PSRS, represijas, REPRESĒTIE, Vēsture, čeka | Leave a comment

%d bloggers like this: