Noziegumi pret cilvēci

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Barbaru iebrukums

Inwazja barbarzyńców. Leszek Pietrzak, “Uwazam Rze

Kad 1939. g. 17. septembrī PSRS uzbruka Polijai, sākās poļu plānveida iznīcināšana. Šis noziegums nav pienācīgi nosodīts vēl līdz šim.  Raksts poļu izdevumā “Uwazam Rze”. Tulkojums krievu valodā.

Вторжение варваров.
Когда 17 сентября 1939 года СССР напал на Польскую республику, началось планомерное истребление поляков. Это преступление до сих пор не получило должного наказания.

Польский поход РККА, сентябрь 1939 года

Было четыре часа утра 17 сентября 1939 года, когда Красная Армия приступила к осуществлению приказа № 16634, который накануне выдал народный комиссар обороны маршал Климент Ворошилов. Приказ звучал кратко: «Начать наступление на рассвете 17-го». Советские войска, состоявшие из шести армий, сформировали два фронта — белорусский и украинский и начали массированную атаку на восточные польские территории. В атаку было брошено 620 тысяч солдат, 4700 танков и 3300 самолетов, то есть в два раза больше, чем было у Вермахта, напавшего на Польшу первого сентября.Советские солдаты обращали на себя внимание своим видом. Одна жительница городка Дисна Виленского воеводства, описывала их так: «Они были странные — маленького роста, кривоногие, уродливые и страшно изголодавшиеся. На головах у них были причудливые шапки, а на ногах — тряпичные ботинки». В виде и поведении солдат была еще одна черта, которую местные жители заметили еще отчетливее: животная ненависть ко всему, что ассоциировалось с Польшей. Она была написана на их лицах и звучала в их разговорах. Могло показаться, что кто-то уже давно «пичкал» их этой ненавистью, и лишь теперь она смогла вырваться на свободу.

Кавалерия РККА во Львове, 1939 год

Советские солдаты убивали польских пленных, уничтожали мирное население, жгли и грабили. За линейными частями шли оперативные группы НКВД, чьей задачей была ликвидация «польского врага» в тылу советского фронта. Им была поручена задача взять под контроль важнейшие элементы инфраструктуры польского государства на оккупированных Красной Армией территориях. Они занимали здания государственных учреждений, банков, типографий, редакции газет; изымали ценные бумаги, архивы и культурные ценности; арестовывали поляков на основании подготовленных заранее списков и текущих доносов своих агентов; ловили и переписывали сотрудников польских служб, парламентариев, членов польских партий и общественных организаций. Многие были сразу же убиты, не имея шансов даже попасть в советские тюрьмы и лагеря, сохранив хотя бы теоретические шансы на выживание.

Дипломаты вне закона

Первыми жертвами советского нападения пали дипломаты, представлявшие Польшу на территории Советского Союза. Польский посол в Москве Вацлав Гжибовский (Wacław Grzybowski) в полночь с 16 на 17 сентября 1939 года был срочно вызван в Народный комиссариат иностранных дел, где заместитель министра Вячеслава Молотова Владимир Потемкин попытался вручить ему советскую ноту с обоснованием атаки Красной Армии. Гжибовский отказался ее принять, заявив, что советская сторона нарушила все международные соглашения. Потемкин ответил, что нет уже ни польского государства, ни польского правительства, заодно объяснив Гжибовскому, что польские дипломаты не имеют больше никакого официального ранга и будут трактоваться как находящаяся в Советском Союзе группа поляков, которую местные суды имеют право преследовать за противоправные действия. Вразрез положениям женевской конвенции советское руководство попыталось воспрепятствовать эвакуации дипломатов в Хельсинки, а потом арестовать. Просьбы заместителя декана дипломатического корпуса посла Италии Аугусто Россо к Вячеславу Молотову, остались без ответа. В итоге польских дипломатов решил спасти посол Третьего рейха в Москве Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург (Friedrich-Werner von der Schulenburg), который вынудил советское руководство дать им разрешение на выезд.

Однако до этого в СССР успели произойти другие, гораздо более драматичные, истории с участием польских дипломатов. 30 сентября польский консул в Киеве Ежи Матусинский (Jerzy Matusiński) был вызван в местное отделение Наркоминдела. В полночь он вышел в сопровождении двух своих шоферов из здания польского консульства и пропал без вести. Когда об исчезновении Матусинского узнали остававшиеся в Москве польские дипломаты, они вновь обратились к Аугусто Россо, а тот отправился к Молотову, который заявил, что, скорее всего, консул с шоферами бежал в какую-нибудь соседнюю страну. Не удалось ничего добиться и Шуленбургу. Летом 1941 года, когда СССР стал выпускать поляков из лагерей, генерал Владислав Андерс (Władysław Anders) начал формировать на советской территории польскую армию, и в ее рядах оказался бывший шофер консула Анджей Оршинский (Andrzej Orszyński). Согласно его показаниям, данным под присягой польским властям, в тот день всех троих арестовало НКВД и перевезло на Лубянку. Оршинского не расстреляли только чудом. Польское посольство в Москве еще несколько раз обращалось к советским властям по поводу пропавшего консула Матусинского, но ответ был одним и тем же: «У нас его нет».

Репрессии затронули также сотрудников других польских дипломатических представительств в Советском Союзе. Консульству в Ленинграде запретили передать здание и находившееся в нем имущество следующему консулу, а НКВД силой выдворило из него персонал. У консульства в Минске был организован митинг «протестующих граждан», в результате которого демонстранты избили и ограбили польских дипломатов. Для СССР Польша, как и международное право не существовали. Произошедшее с представителями польского государства в сентябре 1939 года, было уникальным событием в истории мировой дипломатии.

Расстрелянная армия

Немецкий и советский офицеры пожимают руки в конце польского похода, сентябрь 1939 года

Уже в первые дни после вторжения Красной Армии в Польшу начались военные преступления. Сначала они затронули польских солдат и офицеров. Приказы советских войск изобиловали призывами, адресованными польскому мирному населению: его агитировали уничтожать польских военных, изображая их как врагов. Простых солдат призыва

ли убивать своих офицеров. Такие приказы давал, например, командующий Украинским фронтом Семен Тимошенко. Эта война велась вразрез международному праву и всем военным конвенциям. Сейчас даже польские историки не могут дать точную оценку масштаба советских преступлений 1939 года. О многих случаях зверств и жестоких убийств польских военных мы узнали лишь спустя несколько десятков лет благодаря рассказам свидетелей тех событий. Так было, например, с историей командующего Третьего военного корпуса в Гродно генерала Юзефа Ольшины-Вильчинского (Józef Olszyna-Wilczyński). 22 сентября в окрестностях поселка Сопоцкин его автомобиль окружили советские военные с гранатами и автоматами. Генерала и сопровождавших его людей ограбили, раздели и почти сразу же расстреляли. Жена генерала, которой удалось выжить, рассказывала спустя много лет: «Муж лежал лицом вниз, левая нога была прострелена под коленом наискось. Рядом лежал капитан с раскроенной головой. Содержимое его черепа вылилось на землю кровавой массой. Вид был ужасен. Я подошла ближе, проверила пульс, хотя знала, что это бессмысленно. Тело было еще теплым, но он был уже мертв. Я начала искать какую-нибудь мелочь, что-то на память, но карманы мужа были пусты, у него забрали даже Орден воинской доблести и образок с изображением Богоматери, который я дала ему в первый день войны».

В Полесском воеводстве советские военные расстреляли целую взятую в плен роту батальона Корпуса охраны пограничья «Сарны» — 280 человек. Жестокое убийство произошло также в Великих Мостах Львовского воеводства. Советские солдаты согнали на площадь кадетов местной Школы офицеров полиции, выслушали рапорт коменданта школы и расстреляли всех присутствующих из расставленных вокруг пулеметов. Никто не выжил. Из одного польского отряда, сражавшегося в окрестностях Вильнюса и сложившего оружие взамен за обещание отпустить солдат по домам, были выведены все офицеры, которые были тут же казнены. То же самое произошло в Гродно, взяв который советские войска убили около 300 польских защитников города. В ночь с 26 на 27 сентября советские отряды вошли в Немирувек Хелмской области, где ночевало несколько десятков юнкеров. Их взяли в плен, связали колючей проволокой и забросали грантами. Полицейских, которые защищали Львов, расстреляли на шоссе, ведущем в Винники. Аналогичные расстрелы происходили в Новогрудке, Тернополе, Волковыске, Ошмянах, Свислочи, Молодечно, Ходорове, Золочеве, Стрые. Отдельные и массовые убийства взятых в плен польских военных совершались в сотнях других городов восточных регионов Польши. Издевались советские военные и над ранеными. Так было, например, в ходе боя под Вытычно, когда несколько десятков раненых пленных поместили в здании Народного дома во Влодаве и заперли там, не оказав никакой помощи. Через два дня почти все скончались от ран, их тела сожгли на костре.

Польские военнопленные под конвоем Красной армии после Польского похода в сентябре 1939 года

Иногда советские военные использовали обман, вероломно обещая польским солдатам свободу, а иногда даже представляясь польскими союзниками в войне с Гитлером. Так произошло, например, 22 сентября в Винниках неподалеку от Львова. Возглавлявший оборону города генерал Владислав Лангер (Władysław Langner) подписал с советскими командующими протокол передачи города Красной Армии, по которому польским офицерам обещали беспрепятственный выход в направлении Румынии и Венгрии. Договор почти сразу же был нарушен: офицеров арестовали и вывезли в лагерь в Старобельске. В районе Залещиков на границе с Румынией русские украшали танки советскими и польскими флагами, чтобы изобразить из себя союзников, а потом окружить польские отряды, разоружить и арестовать солдат. С пленных часто снимали мундиры, обувь и пускали их дальше без одежды, с нескрываемой радостью стреляя по ним. В целом, как сообщала московская пресса, в сентябре 1939 года в руки советской армии попало около 250 тысяч польских солдат и офицеров. Для последних настоящий ад начался позже. Развязка произошла в Катынском лесу и подвалах НКВД в Твери и Харькове.

Красный террор

Террор и убийства мирного населения приобрели особые масштабы в Гродно, где было убито как минимум 300 человек, в том числе принимавших участие в обороне города скаутов. Двенадцатилетнего Тадзика Ясинского советские солдаты привязали к танку, а потом протащили по мостовой. Арестованных мирных жителей расстреливали на Собачьей Горе. Свидетели этих событий вспоминают, что в центре города лежали груды трупов. Среди арестованных оказались, в частности, директор гимназии Вацлав Мыслицкий (Wacław Myślicki), руководительница женской гимназии Янина Недзвецка (Janina Niedźwiecką) и депутат Сейма Константы Терликовский (Konstanty Terlikowski).

Все они вскоре умерли в советских тюрьмах. Раненым приходилось скрываться от советских солдат, потому что в случае обнаружения их ждал немедленный расстрел.

Красноармейцы особенно активно изливали свою ненависть на польских интеллигентов, помещиков, чиновников и школьников. В деревне Большие Эйсмонты в Белостокском районе пыткам подвергли члена Союза помещиков и сенатора Казимежа Биспинга (Kazimierza Bispinga), который позже умер в одном из советских лагерей. Арест и пытки ждали также инженера Оскара Мейштовича (Oskara Meysztowicza), владельца имения Рогозница неподалеку от Гродно, который был впоследствии убит в минской тюрьме.

С особой жестокостью советские солдаты относились к лесникам и военным поселенцам. Командование Украинского фронта выдало местному украинскому населению 24-часовое разрешение на то, чтобы «расправиться с поляками». Самое жестокое убийство произошло в Гродненском районе, где неподалеку от Скиделя и Жидомли находилось три гарнизона, населенных бывшими легионерами Пилсудского. Несколько десятков человек было жестоко убито: им отрезали уши, языки, носы, распороли животы. Некоторых облили нефтью и сожгли.

Террор и репрессии обрушились также на духовенство. Священников избивали, вывозили в лагеря, а часто и убивали. В Антоновке Сарненского повета священника арестовали прямо во время службы, в Тернополе монахов-доминиканцев выгнали из монастырских зданий, которые были сожжены на их глазах. В селе Зельва Волковысского повета арестовали католического и православного священников, а потом жестоко расправились с ними в ближайшем лесу.

С первых дней входа советских войск тюрьмы городов и городков Восточной Польши начали стремительно заполняться. НКВД, которое относилось к пленникам со звериной жестокостью, начало создавать собственные импровизированные тюрьмы. Спустя всего несколько недель число заключенных увеличилось по меньшей мере в шесть-семь раз.

Осмотр красноармейцами захваченного польского оружия (зенитные орудия, зенитные пулемёты, шашки), Западная Белоруссия, осень 1939 года

Покарать преступников!

В эпоху Польской Народной Республики поляков пытались убедить, что 17 сентября 1939 года произошел «мирный» ввод советских войск для защиты белорусского и украинского населения, живущего на восточных рубежах Польской республики. Между тем это было жестокое нападение, которое нарушало положения Рижского договора 1921 года и польско-советский договор о ненападении 1932 года. Вошедшая в Польшу Красная Армия не считалась с международным правом. Речь шла не только о захвате восточных польских регионов в рамках выполнения положений подписанного 23 августа 1939 года пакта Молотова-Риббентропа. Вторгшись в Польшу, СССР начал воплощать в жизнь зародившийся еще в 20-е годы план по истреблению поляков. Сначала ликвидация должна была затронуть «руководящие элементы», которые следовало как можно быстрее лишить влияния на народные массы и обезвредить. Массы же, в свою очередь, планировалось переселить вглубь Советского Союза и превратить в рабов империи. Это была настоящая месть за то, что Польша в 1920 году сдержала наступление коммунизма. Советская агрессия была вторжением варваров, которые убивали пленных и гражданских, терроризировали мирное население, уничтожали и оскверняли все, что ассоциировалось у них с Польшей. Весь свободный мир, для которого Советский Союз всегда был удобным союзником, помогшим победить Гитлера, не хотел ничего знать об этом варварстве. И поэтому советские преступления в Польше до сих пор не получили осуждения и наказания!

September 17, 2013 Posted by | 2. pasaules karš, kara noziegumi, krievu impērisms, noziegumi pret cilvēci, Okupācija, PSRS, represijas, Vēsture | Leave a comment

Pavlovičs: Latvijā padomju režīms bija “vienstāvīgs”

Dace Kokareviča, Latvijas Avīze

Cik rubļu padomjlaikos ļaudis pelnīja, kādas mēbeles un drēbes pirka, kādas dziesmas dziedāja un klausījās, var atcerēties un spriest, lasot Latvijas Vēstures institūta asistenta Jura Pavloviča grāmatu “Padomju Latvijas ikdiena”. Par to Voldemāra Krustiņa un Daces Kokarevičas saruna ar grāmatas autoru, bet viņa secinājumus vismaz daļa lasītāju, cik zināms, uzņēma kritiski. Vēsturnieks strādā Rīgā, dzīvo Valkā.

V. Krustiņš: – Kurš ir tieši jūsu interešu lauciņš jeb īpašā darbības zona vēstures pētniecībā?

J. Pavlovičs: – No agras bērnības mani interesēja Latvijas ikdienas dzīve, sākot no Napoleona kara beigām.

– Tuvināsimies mūsdienām. Pēdējā laikā dažādi spēki sākuši cildināt un atgādināt padomju laikus, t. s. “Nepilsoņu kongress” grasās atvērt padomju sasniegumu muzeju speciāli Okupācijas muzeja tuvumā. Padomju Latvijas laikus nostādīs kā labklājības laikus pretēji šodienai. Sūdzas par dzīvi tie, kam padomju laikā bija labi, bet tagad ir slikti?

– Vēsturniekam vajag pie visiem laikiem atgriezties. Lai politiķi un filozofi runā par to, kas ir labi vai slikti. Vēsturniekiem neeksistē labie vai sliktie laiki; tā ir iedoma no politologu puses. Vēsturnieka uzdevums ir pateikt: pagātne bija tāda, un tad lai citi ņem un sauc, kādā vārdā patīk.

– Kāda tā bija jūsu grāmatā attēlotajā posmā?

– Divdaļīga. Par 1945. – 1965. gada posmu rakstot, jāuzsver, ka tad bija beidzies karš, un latviešu tauta pārdzīvoja jau vācu laikā aizsākušos transformāciju no tirgus uz sadali. Tas bija galvenais, un ne jau tās ideoloģijas, kas gaisā virmoja, – nacisms, komunisms. Runa bija par pāreju no tirgus uz sadali. Vācieši Latvijā tirgu nevarēja noturēt, un ar 1943. gadu sākās sadale. Pie padomju sistēmas sadale turpinājās, un pirmie 20 gadi bija pierašana pie sadales kārtības. Aptuveni ar 1965. gadu sadale sāka “strādāt”.

– Ko saprotat ar terminu “sadale” pretstatā “tirgum”?

– Tirgus ir kārtība, kurā viss ir pērkama un pārdodama prece. Bet ir otrā sistēma – sadale – vissenākais saimniekošanas veids. Visi saražotie labumi nonāk vadoņa, valdnieka, priekšnieka varā, un viņš dala tos uz galviņām pēc tā, cik viņam šīs galviņas liekas vērtīgas.

Padomju Savienībā sadales jeb kartīšu sistēma pastāvēja līdz 1932. gadam. To atjaunoja 1940. gadā. Latvijas PSR tolaik bija speciālā zona, kuru kartīšu sadale neskāra.

Jo noderīgāki cilvēki ir konkrētajam režīmam, jo saņem vairāk. Tāpēc padomju sistēmas sākumposmā olimpiskais čempions saņēma mazāk par vietējo partijas sekretāru. 1966. – 1968. gadā stājās spēkā “lielā sporta” likumi, tad šī sadale notika citādi.

Padomju Savienībā sadale darbojās netiešajā veidā kā tā saucamās darba bonas.

Padomju rubļi – skaidrā nauda – bija preču kartītes, kas tika ļoti specifiskā formā atprečotas. Bija arī “bezskaidrie” rubļi, bet tā bija pilnīgi cita valūta.

Papīra rublītis bija pārtikas un citu produktu universālā punktu kartīte, kas darbojās uz visu, ko piedāvāja padomju preču centralizētā izplatīšanas sistēma. Parastajā jeb pamata līmenī viss bija atkarīgs no šī rubļu daudzuma. Un bija arī cits līmenis, kur “iekšējai partijai” šī sadale darbojās pēc citiem principiem, tur preces un produkti tika izsniegti tieši. Kaut arī šajā tematā – par specveikaliem – ir pārspīlējumi.

– Par tā sauktajām deficīta precēm: tās tika dalītas pēc amatiem nomenklatūrā, pēc sarakstiem, ar zīmītēm, telefona zvaniem.

– Brežņeva laikā sadale pēc cilvēka noderīguma tika vienkāršota. Pirms tam pastāvēja “Staļina sistēma”, kurā bija daudz stingru noteikumu, piemēram, ierobežojums nomenklatūrai pārmērīgi iegūt un lietot ārzemju mantas. Ar Brežņeva laiku šī stingrība tika atcelta. Sākās liberālisma laikmets. Viena no tā izpausmēm bija tiesības vadošajām aprindām uzvesties mazliet kapitālistiski.

– Kā īsti bija ar to noderīgumu un privilēģijām? Jūs nepieminējāt Rīgā celtās specmājas. Tāda tika, piemēram, uzbūvēta Sporta ielā CK sekretāriem.

– Specprivilēģijas pētījumā neietvēru tāpēc, ka rakstīju tēmas ietvaros. Ikdienas dzīves vēsture pēta vidējo cilvēku.

– Kā jūs raksturotu to vidējo dzīvi?

– Kara seku un sociālā sabrukuma dēļ tā bija ļoti smaga. Viena iemesla dēļ – Latvijas un latviešu elite vai nu gāja bojā, vai aizbēga, vai dezertēja, un latviešu tauta 40. gados palika ar elites aizvietotājiem. Tie bija cilvēki, kas mēģināja uzņemties būt par tiem “vadošajiem” latviešiem, – es runāju par tiem, kam režīms atļāva palikt.

Bet to, kas bija varu pagaršojuši, bija ļoti maz. Pagastos un apriņķos, kas pārtapa par rajoniem, atnāca jauni cilvēki vai viņus uzspieda kā svešiniekus no ārpuses vai tie bija vietējie, bet lielākoties notika tieši tā.

– Pēdējā laikā vietējā krievu prese sākusi apstrādāt tematu par Latvijas Nacionālo padomi. Tie cilvēki, kas vācu laikā parakstīja zināmo manifestu, bija taču pārdzīvojuši padomju laikus. Tā ir ļoti nozīmīga latviešu elites daļa.

– Viņi tika atstāti dzīvi, bet – izslēgti no elites. Runa ir par cilvēkiem, kas valda. Tur to varu kā asiņainu gaļas gabalu un kož tajā.

– Redzam, ka Latvijā skan vaimanāšana no krievu nepilsoņiem vai, kā saka viņu ideologs Gapoņenko, no bijušiem padomju pilsoņiem, padomju cilvēkiem. Vai jūs nepateiktu, kuri tad bija tie, kuri tīri labi dzīvoja, piederēja pie vajadzīgo, noderīgo kategorijām?

– Šī bija diezgan sarežģīta un pamatīgi juceklīga sistēma. Sākot ar sešdesmitajiem gadiem, lielākā daļa strādnieku izrāvās no diezgan pamatīga purva. Vai nu paši ieguva izglītību, vai izglītību ieguva bērni un varēja kļūt par industriālās sabiedrības cilvēkiem. Padomju varas apstākļos tas notika smagi, ar vaidiem, ar raudāšanu, tāpēc ka tāds bija režīms un tāda bija tā pieeja. Modernai industriālai sabiedrībai daudz laucinieku nevajag, lauki kļūst pustukši pie jebkuras iekārtas.

– Diez vai to tik droši var apgalvot, padomju laikos laukos trūka darbaspēka, un tieši tāpēc tika ievests saaģitēts darbaspēks no Baltkrievijas un Krievijas. Tām ģimenēm šeit maksātās algas šķita ļoti labas. Tādā veidā radās arī tie krieviskie sovhozi. Cita lieta, ka daļa latviešu aizbēga uz pilsētām, lai viņus neizvestu no Latvijas, piemēram, 1949. gadā. Padomju vara prata ieinteresēt tos, kas tai bija vajadzīgi, piemēram, t. s. nomenklatūras darbiniekus, ar dzīvokļiem u. tml.

– Atgriežoties pie tiem pašiem kolhoziem, jāteic, sadūrās divas intereses – padomju režīmam bija vajadzīga pilsētu izaugsme, rūpnīcas un, no otras puses, kamēr vēl nebija izveidota ražīga lauksaimniecības tehnika, pietiekamam skaitam prasmīgu cilvēku bija jāpaliek strādāt laukos.

– Jā, pēc kara jaunradītie kolhoznieki bez kolhoza vadības ziņas nedrīkstēja no tā aiziet, arī uz darbu pilsētā, mācībām. Bet tur nāk vēl tā politiskā lieta, ka rūpnīcas mērķtiecīgi komplektēja ar citu republiku strādniekiem.

– Kas komplektēja rūpnīcu, tas kontrolēja kadru daļu. Turklāt kadru daļas cilvēkus pieņēma pēc principa “savējais vai svešais”. Bieži vien par savējiem izrādījās konkrēta tautība, un tad arī tas izskatījās kā totāls etniskais terors.

D. Kokareviča: – Šeit cēla tik daudz rūpnīcu, kam jau darbaspēku bija paredzēts ievest. Piemēram, uz lielajām Olaines ķīmiskajām rūpnīcām sūtīja sibīriešus, kas bija beiguši Anžero–Sudženskas tehnikumu. Jo bija tāda “vienotās padomju tautas” veidošanas politika.

– Tā bija impērija.

V. Krustiņš: – Vai domājat, ka būtu vērts nopietni ņemt nepilsoņu aktīvistu ideju un patiešām atvērt padomjlaiku muzeju?

– Nezinu, kā viņi to veidotu. Muzeju var iekārtot dažādi.

Ja tas būtu tāds muzejs, kādu atvēra Kazaņas pilsētā – jauku muzeju, kur vienkārši salika lietas, parādīja paradumus, salika vizuālo tēlu, lai katrs apmeklētājs vai nu atceras, vai uzzina, ka lietoja tādas lietas, bija tādi karogi, nami izskatījās tā, vadoņi bija tādi, – tad šādu ieceri jebkurā brīdī esmu gatavs pabalstīt gan ar padomu, gan ar dalību. Tāds muzejs par ļaunu nenāks.

Bet politiķi – gan tā nepilsoņu puse, gan mūsu nacionālradikālā puse – būvē gaisa pilis, kam ar reālo vēsturi bieži vien nav nekāda sakara, jo tas ir vajadzīgs politikā.

D. Kokareviča: – Jūs sakāt, ka norobežojaties no ideoloģijas, taču to saskatīju, piemēram, lasīdama jūsu grāmatā secinājumu: “Emigranti dzimtenē tika gaidīti nevis kā radi, bet kā piedeva paciņām.” Nu nebija tā! Mana māte meklēja savu brāli no 1947. līdz 1994. gadam, kad viņš beidzot no Anglijas atsaucās, ne jau cerot uz paciņu!

– Tas ir mans ciniskais skatījums, esmu ļoti cinisks cilvēks. Tāpēc, ka es redzu šo cinismu visapkārt.

V. Krustiņš: – Jūs piederat pie vēsturnieku “cunftes”, piedalījāties Vēsturnieku kongresā.

– Nekādas cunftes nav, katrs dzīvo par sevi. Kongresā norunāju savu runājamo gabalu, jo tas pieder pie mana darba uzdevuma. Man bija vajadzīgs ķeksītis par piedalīšanos. Kongress bija starptautiskai konferencei pielīdzināts notikums.

– Padomju režīma kritiku neapšaubot, pajautāšu – vai tur kas derīgs arī bija?

– Nevaram paņemt to, ap ko viss grozījās, – sadales 
sistēmu. Bija labas lietas – bezmaksas zobārstniecība, piemēram.

Varēja paņemt izglītības sistēmu, kas nebija ne padomiska, ne krieviska, bet gan izveidota ļoti īpaša izglītības sistēma (es nerunāju par ideoloģiju).

Visur pasaulē solīdās pamatizglītības iestādēs ir disciplīna. Bet šeit disciplīna tika atcelta, un tā vācu izglītības modeļa vietā, kur disciplinēti mācās noteiktu daudzumu zināšanu, tika ieviests amerikāņu modelis. Kas nozīmē – tev nekas nav jāmācās, izņemot vienu – ir jāmācās saieties ar citiem cilvēkiem, lai, iznācis no skolas, tu mācētu ieiet kapitālistiskajā biznesā Saieties, lai ieietos!

Tev jābūt gatavam mācēt iegrozīties sabiedrībā.

Padomju laikā “kruta” aifona vietā bija dzejas grāmatas. Paskatieties statistiku un salīdziniet, tas pats vien būs!

Cilvēkiem vajag statusa simbolus. Līdz pēdējam lielajam karam katram cilvēkam bija sava vieta sabiedrībā – bija amats, tituls, un statusa simbolam atbilstīgas mantas piepirka klāt. Pēc tam tā sistēma sabruka. Katrs izliekas par kaut ko; satiec cilvēku, nezini, kas viņš ir, bet redzi – viņam tas statusa simbols, “krutais verķis”, ir! Bezhierarhijas sabiedrībā statusa simboli bija arī dzejas grāmatas, skolēns pie tām tikt nevarēja.

– Padomju laikos grāmatas iznāca valsts izdevniecībās ar valsts protekciju, pat trīsdesmit tūkstošu lielos metienos. Tika izdotas no ideoloģiskā viedokļa nekaitīgas grāmatas.

– Mana profesija māca, ka vislabākie kultūras darbi bieži rodas, valdot tiem “sliktākajiem” režīmiem, jo tiem vajag kaut ko, lai sevi paslavinātu. Tie izvēlas patiešām radošus cilvēkus, dod viņiem lielu brīvību, un rodas cilvēces šedevri. Lielu daļu šedevru ir finansējuši, burtiski, nelieši.

Padomju laikos “noderīgajam” cilvēkam bija jārada kaut kas efektīvs ar konkrētu uzdevumu.

Starp citu, vienā ziņā Latvijai paveicās – te padomju režīms bija “vienstāvīgs”. Daudzās citās padomju republikās tas bija divstāvīgs.

– Ko tas nozīmē?

– Pie mums valdīja Maskava. Pelše, pēc tam Voss nekomandēja vietējo situāciju, viņi nepieņēma personiskus papildu likumus, bet pakļāvās Maskavas pavēlēm. Ja kādam kas nepatika un balss bija “labi nostādīta”, viņš varēja pāri Vosa galvai “aizbļauties” līdz Maskavai. Ukrainā, Uzbekijā, Azerbaidžānā, Gruzijā bija “divstāvīgs”, brīvprātīgs, vietējais nacionālkomunistiskais režīms plus vēl Maskavas režīms. Tur gan radās iespaids, ka žņaudz visu sulu ārā. Krievijā tas pats – valdīja vietējais gubernators, apgabala sekretārs tad vēl kas plus Maskava.

Latvijā šī “vienstāvīgā” padomju režīma dēļ bieži vien cilvēkiem bija šī “brīvības gaisa” izjūta. Hipiji staigāja pa Rīgas centru, viņiem nemetās virsū simt strādniekpuikas un nenospārdīja “kotletē”. Te bija padomju režīms tā iespējami “jaukākajā” formā.

Igaunijā bija vēl vieglāk. Igaunijā ļāva brīvību, lai tie somi “spēlējas” ar igauņiem un netaisa jezgu uz padomju robežām. Somijas prezidents Urho Kekonens ieradās Igaunijā, iebrauca Tallinā, Tartu, sacīja igauņiem – jūs esat somugri tāpat kā mēs. Tas cilvēkus saviļņoja, bija tāda atmodiņa ar rietumniecisku pieskaņu. Pēc tam Igaunija kļuva eiropeiskāka nekā iepriekš. Jautāsit – kāpēc toreiz somu amatpersonu ielaida Igaunijā? Tas notika pārtikas piegāžu dēļ. 1964. gadā PSRS bija uz bada robežas, bija vajadzīga pārtika.

D. Kokareviča: – Jūs pieminat epizodi, kad jaunieši svecīšu vakarā nolika kapos svecītes, godinot Čaksti un citus pirmskara Latvijas valstsvīrus, un rakstāt, ka deviņām desmitdaļām no svecīšu licējiem nebijis skaidrs, kas tie – Čakste u. c. – bijuši par cilvēkiem. Vai tiešām var tik precīzi to apgalvot?

– Mans darbs ir populārzinātnisks.

Skatoties uz Latvijas vēsturi, redzu dižus periodus un redzu neveiksmīgus periodus.

V. Krustiņš: – Kuri, jūsuprāt, ir bijuši Latvijas veiksmes gadi?

– Veiksmīgs bija divdesmito gadu otrās puses posms, kad pasaulē izveidojās tāda tirgus konjunktūra, ka latviešu saražotais sviests un bekons varēja konkurēt. Ne tikai vecsaimnieki, bet arī jaunsaimnieki dabūja to naudu, uzbūvēja mājas, iekārtoja. Radās pilnīgi jauna lauku dzīves sistēma, jauna sabiedrība.

Otrs periods, kliedziet vai raudiet, bija padomju periods aptuveni no 1965. līdz 1983. gadam, – tajā brīdī, kad vidējā alga pārsniedza simt rubļus.

D. Kokareviča: – 1979. gadā bija ziepju deficīts, atkal bija ieviesti taloni to iegādei, un grūtniecei bija ļoti palaimējies, ja veikalā piepeši parādījās marle un kokvilnas audums, no kā šūt bērnam autiņus.

– Ne jau viss vienmēr bija labi un jauki, bet tas bija labākais, ko sadales sistēma varēja dot.

September 17, 2013 Posted by | grāmatas, Okupācijas laiks, Vēsture | | Leave a comment

   

%d bloggers like this: