Noziegumi pret cilvēci


Negribīgi atzīmējamā piemiņas diena

Represiju piemiņas diena Krievijā, kuru neatzīmē daudzi. Raksts angļu un krievu valodās.

A memorial day few Russians want to remember
Julia Reed in Moscow. “Business New Europe

“Who was killed in your family?” A man in a beret in his early 60s asked me as he joined the long queue of people. We were both attending the annual recital of the names of the victims of political repressions in Russia by the Solovetsky Stone in Moscow’s Lubyanka square, right next to what was the KGB headquarters. This stone was brought from the Solovki Islands in the icy seas off the far northern coast of Russia, where the first Gulag prison camp was opened in 1919. (Bizarrely, the RUB500 bank note pictures the island’s monastery.)

I wasn’t ready for this question since I somehow assumed that repressions should concern all members of the society and not just the families of the victims. Yet a large number of people in the queue held photographs of their loved ones. The man next to me had a small self-published booklet that contained photocopies of the verdicts and even names of the people who gave evidence or signed the papers that led to his father being executed and his older sister sent to Mordovia, one of the locations of the Gulag prisoner camps (and where until last week Pussy Riot leader Nadezhda Tolokonnikova was being held).

“Last year I waited for three hours,” said Arkady Grymov, 62. “It’s because many people do not just read out the names they are given (by the members of Memorial, a history preservation society that researches and archives information on repressions in the Soviet Union and about the Gulag system), but they also recite poems, make speeches and add the names of the victims they knew personally.”

Indeed, it seemed as if every third person that came to the microphone would call out the names of their family members. Along with each name came the age, occupation and date of the execution. The occupations were strikingly ordinary: worker, shopkeeper, janitor, guard, usher, vet, priest, secretary, low-level government employee. Some of them were junior NKVD (the Soviet secret police in the 1930s and 40s) officers. No famous names or important jobs.

“Perhaps you know somebody?” insisted the same man behind me in the queue. I realized that I could not think of anyone who I was certain was repressed, and this was telling of the environment of secrecy and avoidance that surrounded my Soviet upbringing.

Unwanted history

If you have never heard that October 30 is a memorial day to commemorate the victims of political repressions in Russia, you are not alone. In fact, only a fraction of Russians know. This is not surprising: not only does this date not come up in the top news of the state television channels, it hardly even makes it into the liberal internet news as a newsworthy discussion topic.

Yet just in Moscow there are archived records of 30,000 people killed between 1937-1938. Soviet leader Nikita Khrushchev’s landmark speech denouncing Stalin in March 1956 made the fact of repression in the USSR public and gave rise to the process of rehabilitation and release for the victims. The topic became widely publicized and debated again in the 1990s with the collapse of the Soviet Union, when even the ban on the Communist Party was being discussed but rejected by the Constitutional Court.

However, Russia’s mass media pay little attention to the subject. It is safe to say that today’s Russians have chosen to ignore the darkest days of their history. “My mother told me when I was 15 that my great grandfather was repressed during the war for wanting to build a church in his village, but I never gave it much thought because I was told that it was a regular event for such times,” says Natalia Belova, 35.

There are reasons for that. The current political climate does not favour any other view of the Soviet past other than as a period of heroism and dedication by the people. This year on the annual day when members of the public can come to the Solovetsky Stone to remember the victims, the state channels dedicated airtime to Putin giving out awards to distinguished members of society in the Kremlin Palace and to the celebrations of the 90th anniversary of the Komsomol (the youth division of the Communist Party of the USSR).

Soviet history is being rewritten in soft and warm tones, portraying life in the Soviet Union with its normal ups and downs, great enthusiasm and romanticism of large national construction projects involving the youth, with a strong emphasis on the real achievements of the “socialist paradise”: the rapid industrialization of the economy, the victory in World War II, and Yuri Gagarin’s first flight into space.

Unlike in Germany where there was an official denunciation of Nazism, Stalinism has never been officially denounced. Stalin is still largely perceived as an effective hardliner who won the war and built the nation and is, if not exactly a source of pride, at least not a source of shame either.

Even the families of the repressed continued to join the NKVD and write letters to “Great Comrade Stalin” in those days. The generation who are now in their 60s – the sons and daughters of those who lived under Stalin – still don’t see him as evil; the truth of his crimes and the revelations of this macabre period in the Russian history have not transformed their psyche. “Those who worked for NKVD had no choice, they were just recruited there. If they protested, they would be killed themselves. Such were the times – they were also the victims of the regime”, says Lyudmila Kozlova, 66.

Today’s older generations perceive Stalin as akin to Peter the Great or Napoleon: probably lacking some humane qualities, but a strong-willed patriot who did good things for the country.

Memorial holds tours of the sites in the centre of Moscow that are associated with Soviet terror. None of these places are known to the Russian public and only a few are on tourist maps, like the KGB building (which houses the successor FSB) or the Solovki Islands.

Tours that give an insight into the history of repressions are not routinely conducted in schools, institutions of higher learning or Moscow-awareness tours. What’s more, some of these buildings that should have become memorial museums, such as the Military Council of the Supreme Court of the Soviet Union, (where 31,456 people were executed in 1936-1938), have been privatized and turned into offices and commercial property.

Political repressions of today

This year’s memorial service at the Solovetsky Stone sparked a little more interest than usual from that small segment of the public concerned with the plight of the more recent political prisoners such as jailed oligarch Mikhail Khodorkovsky, his partner Platon Lebedev, the jailed members of punk rock band Pussy Riot, and the protestors arrested and imprisoned following the clashes with the police during the protests in May last year.

Stalin-style policies of sacrificing individuals for the sake of grand ideas or persecuting those who are seen as different have not only not been denounced, but have taken strong root in the Russian mentality and are silently accepted by the majority.

Human life continues to have little value in today’s Russia, much the same as it was under Stalin, and the judicial and prison systems have experienced little reform since the Gulag times. Prisons are still characterized by harsh, un-dignifying conditions and almost slave labour.

Putin is expected to endorse a new unified version of a Russian history textbook soon. One can only wonder if it is going to be history described from different points of view or continue the trend of emphasizing Russia as a “Great Country” and ignoring the suffering of its people.

“There is no family in Russia who have not been affected by the repressions,” says Irina Ostrovskaya of Memorial. Indeed, as I started writing this piece thinking that no one was affected by repressions in my family, I discovered that my great grandfather spent 10 years in jail, was released severely ill and was only rehabilitated in 1991, years after his death.

Памятная дата, которую в России хотят помнить лишь немногие

Джулия Рид (Julia Reed)

«Кого убили у вас в семье?» — спросил меня мужчина в берете, вставая в длинную очередь. На вид спросившему было немного за 60. Мы оба пришли участвовать в ежегодном мероприятии, в ходе которого у Соловецкого камня, стоящего в Москве на Лубянской площади — рядом с бывшей штаб-квартирой КГБ — зачитываются имена жертв политических репрессий. Этот камень был привезен с Соловецких островов, которые лежат в холодных морях у северного побережья России. Именно на них в 1919 году открылся первый лагерь ГУЛАГа. Как ни странно, на 500-рублевой банкноте красуется изображение расположенного на этих островах монастыря.

Я не была готова к этому вопросу — почему-то мне казалось, что репрессии должны заботить всех членов общества, а не только семьи жертв. Однако в очереди многие держали в руках фотографии близких. У мужчины, стоявшего рядом со мной, была небольшая самодельная брошюра с фотокопиями приговоров и именами людей, которые давали показания и подписывали бумаги, приведшие к тому, что его отца расстреляли, а старшую сестру отправили в Мордовию.

«В прошлом году я ждал три часа, — заявил 62-летний Аркадий Грымов. — Дело в том, что многие хотят не просто перечислить имена, которые им выдали (сотрудники «Мемориала», историко-просветительного общества, анализирующего и собирающего информацию о репрессиях в Советском Союзе и о системе ГУЛАГа), но и прочитать стихи, произнести речь или назвать имена жертв, которых они знали лично».

На самом деле, казалось, что примерно каждый третий из тех, кто выходил к микрофону, называл имена своих родных. Вместе с каждым именем звучали возраст, профессия и дата казни. Профессии были на удивление заурядными: рабочие, продавцы, дворники, сторожа, билетеры, ветеринары, священники, секретари, мелкие чиновники. Попадались и младшие сотрудники НКВД (советской тайной полиции 1930-х-1940-х годов). Ни известных имен, ни важных постов.

«Может быть, вы все-таки кого-нибудь знаете?» — продолжал настаивать мой сосед. Я поняла, что не могу вспомнить никого, о ком бы я могла с уверенностью сказать, что он был репрессирован, и это многое говорит об атмосфере скрытности и молчания, в которой проходило мое советское детство.

Ненужная история

Если вы никогда не слышали, что 30 октября в России отмечается день памяти жертв политических репрессий, то вы не одиноки. Фактически об этом знают лишь немногие из россиян, что, в общем, не удивительно: эта дата не только не упоминается в числе главных новостей на государственном телевидении, но и не считается важной темой для обсуждения на либеральных интернет-сайтах.

При этом только в московских архивах хранятся записи о 30 тысячах людей, расстрелянных в 1937-1938 годах. Советский лидер Никита Хрущев в своей знаменитой осуждающей Сталина речи, которую он произнес в марте 1956 года, признал факт репрессий в СССР, положив начало процессу реабилитации и освобождения жертв. В 1990-х годах, после распада Советского Союза, об этой теме много писали и говорили. Тогда речь даже шла о запрете Коммунистической партии, но Конституционный суд отверг эту идею.

Тем не менее, сейчас российские СМИ уделяют этому вопросу мало внимания. Можно смело сказать, что современные россияне предпочитают игнорировать наиболее мрачные периоды своей истории. «Когда мне было 15 лет, моя мать рассказала мне, что моего прадеда репрессировали во время войны за то, что он хотел построить в своей деревне церковь, но я об этом много не думала — мне объяснили, что такое тогда часто происходило», — утверждает 35-летняя Наталия Белова.

На это есть свои причины. Нынешний политический климат благоприятствует только одному взгляду на советское прошлое — как на период всеобщего героизма и самоотверженности. В этом году в день, когда люди могут придти к Соловецкому камню, чтобы вспомнить жертв, государственные каналы говорили в основном о том, как Путин вручал в Кремлевском дворце награды выдающимся членам общества, и о праздновании 90-летия комсомола (молодежной организации Коммунистической партии СССР).

Советскую историю переписывают в мягких и теплых тонах, уделяя основное внимание жизни в Советском Союзе с ее нормальными радостями и горестями, энтузиазму и романтизму больших «комсомольских строек» и реальным достижениям «социалистического рая»: быстрой индустриализации экономики, победе во Второй мировой войне, космическому полету Юрия Гагарина.

Если в Германии нацизм был официально осужден, то сталинизм сумел избежать этой участи. Сталина до сих пор многие воспринимают как эффективного, хотя и жесткого правителя, выигравшего войну и построившего страну. Может быть, им не гордятся, но его и не стыдятся.

В свое время даже родственники репрессированных шли служить в НКВД и писали письма «великому товарищу Сталину». Сейчас поколение тех, кому за 60, – сыновья и дочери людей, живших при Сталине, – по-прежнему не считают его злом. Правда о его преступлениях и жуткие откровения об этом периоде российской истории не изменили их душу. «У тех, кто работал на НКВД, не было выбора – они просто были завербованы. Протестовать было бы для них самоубийством, такие уж были времена. Эти люди тоже были жертвами режима», — говорит 66-летняя Людмила Козлова.

Старшие поколения воспринимают Сталина как нечто вроде Петра Великого или Наполеона и отзываются о нем как о не самом гуманном, но волевом и патриотичном человеке, сделавшем для страны немало хорошего.

«Мемориал» проводит экскурсии по связанным с советским террором местам в центре Москвы. Российскому обществу подобные места обычно мало известны, и лишь немногие из них — например, здание КГБ (в котором сейчас размещается его наследница ФСБ) или Соловецкие острова — попадают на туристические карты.

Ни школы, ни ВУЗы не проводят регулярных экскурсий, посвященных истории репрессий. Нет их и в программах знакомства с Москвой. Более того, многие из зданий, которые должны были бы стать мемориальными музеями — в частности, Военная коллегия Верховного суда Советского Союза (где в 1936-1938 годах были расстреляны 31 456 человек), – были приватизированы и превращены в офисы и коммерческую недвижимость.

Современные политические репрессии

В этом году мемориальная акция у Соловецкого камня вызвала немного больший, чем обычно, интерес в том небольшом сегменте российского общества, который заботит судьба современных политических заключенных — таких как осужденный олигарх Михаил Ходорковский, его партнер Платон Лебедев и участники прошлогодних майских протестов, арестованные и попавшие в тюрьму после столкновений с полицией.

Сталинский политический стиль, позволяющий жертвовать отдельным людьми во имя великих идей и преследовать тех, кто кажется другим, не только не был отвергнут обществом, но прочно укоренился в российском менталитете и теперь молчаливо одобряется большинством россиян. Это проявляется в принятии новых законов, ограничивающих свободу геев и деятельность НКО, а также в повседневном обращении с мигрантами.

В современной России человеческая жизнь по-прежнему невысоко ценится, как это было и при Сталине. Судебная и тюремная системы здесь мало реформировались со времен ГУЛАГа. Для российских тюрем по-прежнему характерны тяжелые и унизительные условия и практически рабский труд.

Ожидается, что Путин вскоре утвердит новую унифицированную версию учебника российской истории. Пока неизвестно, будет ли этот учебник представлять разные точки зрения на историю или продолжит тенденцию, которая требует делать упор на «величие» России как страны и игнорировать страдания ее народа.

«В России нет ни одной семьи, которую не затронули бы репрессии», — считает сотрудник «Мемориала» Ирина Островская. И действительно — когда я начинала писать эту статью, я думала, что в моей семье они никого не задели, выяснилось, что мой прадед провел десять лет в тюрьме, вышел тяжело больным и был реабилитирован только в 1991 году, через много лет после смерти.

November 8, 2013 Posted by | 58.pants, Krievija, noziegumi pret cilvēci, piemiņa, PSRS, represijas, REPRESĒTIE | Leave a comment

Beigsim to dēvēt par uzvaras pieminekli!

Agris Liepiņš: “Krievu puļķis” jeb beigsim to dēvēt par uzvaras pieminekli!

Foto - LETAFoto – LETA

Tā saucamo uzvaras pieminekli Pārdaugavā mēs, visticamāk, tik drīz nenojauksim. Tāpēc laiku nešķiedīsim velti, bet domāsim, kā ikdienas dzīvē demonstrēt savu attieksmi pret monumentu. Pirmkārt, beigsim to publiskajā telpā dēvēt par uzvaras pieminekli. Šo nosaukumu deva sveša vara, un, to lietojot, mēs, paši to negribot, dancojam pēc svešas stabules. Iesim citu ceļu. Viens no jaukākajiem attieksmes demonstrēšanas veidiem ir iesauku došana. Renesanses laikā kāds itāļu arhitekts uzcēla divus dvīņu torņus. Pēc neilga laika tie, līdzīgi slavenajam Pizas tornim, sasvērās katrs uz savu pusi. Asprātīgie itāļi torņus sāka dēvēt par arhitekta ēzeļa ausīm.

Trāpīga iesauka ar laiku folklorizējas, to lietojot, pacilāts top mūsu rudens lietavās samirkušais gars. Iesaukas var būt ļaunas un dzēlīgas, pat rupjas un aizvainojošas, bet jaukākās savā būtībā ir labestīgas un tautas veselīgā humora caurstrāvotas. Par provi – Pirmā pasaules kara laikā vācu okupētajā Rīgas centrā uzstādīja vērmahta karavīra statuju. Kara apstākļos, darbojoties kara laika likumiem, to nojaukt varētu vien pašnāvnieks. Neprātis saņemtu lodi turpat blakus esošajos parka apstādījumos. Vai tāpēc latvieši raudāja? Nekā nebija – viņi zaldātam deva skaistu iesauku: koka Fricis. Iesauka pilna tautas humora un dzēlības, to izsakot, cauri spraucas ironijas velniņš. Padomju gados pie savas iesaukas tika arī vanšu tilts. Toreizējais kompartijas vadītājs Augusts Voss ļoti steidzināja tilta nodošanu un neņēma vērā pilsētas būvnieku iebildumus. Tauta Augusta komunistiskos pūliņus novērtēja, nodēvējot tiltu par Vosa arfu.

Veiksmīgākās iesaukas nav literātu sacerētas, tās organiski izaug no tautas mutvārdu daiļrades dzīlēm, un vēlāk neviens nevar nosaukt spārnotā izteiciena autoru. Bet iesauka pārdzīvo savu laiku un līdzīgi tautasdziesmai saglabājas tautas atmiņā vairākās paaudzēs. Līdz ar to saglabājas arī tautas paustā attieksme.

Arī Latvijas valsts okupāciju slavinošais piemineklis ir pelnījis tautas dotu iesauku. Kaut vai tā vienkāršā iemesla dēļ, ka bezgala apgrūtinoši ir visu laiku mocīties, meklējot puslīdz pieņemamu apzīmējumu šim tēlniecības darbam. Histēriskie pārmetumi par sabiedrības šķelšanu ir nekorekti un aicina pēc iespējas ilgāk saglabāt duālu, līdz galam neizrunātu un pusvārdos iesprūdušu stāvokli. Reizi par visām reizēm mums taču jāvienojas attieksmē pret valsts okupāciju! Šai attieksmei jābūt skaidri saprotamai visiem Latvijā dzīvojošajiem – kā pamattautai latviešiem, tā mazākumtautībām. Pretējā gadījumā mūždien jāmeklē kādi mākslīgi samocīti sinonīmi. Par uzvaras pieminekli dēvēt mēle negrozās, par monumentu atbrīvotājiem vēl jo mazāk. Varētu izlīdzēties ar veco laiku gudrību – nesaukt velnu vārdā. Tas tur, kas tur rēgojas, un tamlīdzīgi.

Sarkanarmijai ienākot Latvijā, krievu karavīriem galvā bija dīvainas cepures ar puļķīšiem – bud-jonovkas. Tolaik latviešu vidū klejoja populārs pantiņš – augšā puļķītis, apakšā muļķītis. Varbūt to tur Pārdaugavā varētu iesaukt par “krievu puļķi”?

November 8, 2013 Posted by | Okupācijas sekas | 3 Comments


%d bloggers like this: