Noziegumi pret cilvēci

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Intervija ar poļu ieslodzīto

Es esmu bijis lēģeru ellē. Intervija ar gulagā ieslodzīto Česlavu Bliharski (Czesław Blicharski).  Byłem w piekle łagrów “Do Rzeczy” (Polija). Tulkojums krievu valodā.

(Gugles tulkotājs atrodams šeit)

 Fragments, kur minēti latvieši: — Днем позже — 23 июня. Советский Союз ждал нападения, и нас перевели дальше на восток — из района Архангельска под Воркуту. Утром нас разбудил свист пуль. Оказалось, что латыши, узнав о начале войны, бросились с палками на лагерную охрану. Нескольких из них убили, многих ранили. Бунт был быстро подавлен.


Я побывал в аду лагерей
Интервью с бывшим узником ГУЛАГа Чеславом Блихарским
Петр Влочик (Piotr Włoczyk)

Do Rzeczy Historia: 30 августа 1940 года вы услышали приговор: пять лет лагерей за шпионаж.

Чеслав Блихарский: Офицер НКВД, который зачитал мне приговор, спросил, хочу ли я еще что-то сказать и буду ли я подавать апелляцию. Я только улыбнулся, сказал, что нет, и подписал лежавшую передо мной бумагу. По дороге обратно в камеры вся наша польская группа заключенных взрывалась смехом. Я помню, что охранник, видя, как мы себя ведем, сказал: «Совсем эти полячишки сдурели».

— А что вас так смешило?

— Все. Если бы видели это окружение, эти мины НКВДшников… В нашей группе поляков было четверо братьев Блихарских. Нас послали в разные лагеря, но всем удалось выжить. Когда нам вынесли приговор (каждый получил по пять лет), мы были молоды и верили, что это лишь временные трудности и вскоре мы от них избавимся. Без этой надежды и бесстрашия перед большевиками мы бы не выдержали того, что ждало нас в следующем году. Тогда, это, наверное, прозвучит странно, мы почти спешили в лагерь. Мы просто хотели, чтобы это как можно быстрее закончилось.

— Что вы тогда знали про ГУЛАГ?

— Перед отправкой лагерь я просидел в советских тюрьмах четыре месяца. Меня и моих братьев схватили 28 апреля 1940 года при попытке перехода польско-венгерской границы. За это время я успел наслушаться о лагерях самого разного. Одни заключенные рассказывали нам, как там умирают, а другие, что там вовсе не так плохо.

Я осознавал, что такое СССР, еще до войны, потому что я жил в Тернополе. От границы с Советским Союзом нас отделяло 30 километров, так что до нас доходили разные рассказы о жизни в этой стране. Когда был голод, украинские крестьяне переходили через границу за зерном и рассказывали, что у них происходит. Кроме этого у меня были в памяти образы из книг Сергея Пясецкого и Антония Оссендовского.

— Каким был эффект столкновения представлений и реальности, когда вы оказались в лагере на Белом море?

— Оказалось, что европеец не способен вообразить себе такое место. Это было преддверие ада.

— Что было хуже всего?

— Во-первых, изнуряющая работа в холоде и голоде. Невообразимое состояние. С сегодняшней перспективы людям сложно представить, что такое истощение, которое было нашим ежедневным спутником.

— На какую работу вас направили?

— Ни у одного из нас, братьев Блихарских, не было профессии. Мы были студентами, а самый младший учился в лицее. Пришлось что-то выдумывать. Когда мне задали такой вопрос, я решил назваться плотником. Однако очень скоро выяснилось, что я не имею об этом деле ни малейшего представления, и тогда меня отправили на обычную работу: копать рвы и валить деревья.

— Как выглядела система работы?

— Заключенные разделялись на бригады в соответствии с типом работы. Советская система не была такой глупой, когда речь шла о выгоде. Они умели использовать рабочую силу. Поляки работали в «контрреволюционной польской бригаде», которая состояла примерно из 20 человек. Нашим бригадиром был цыган, примерно такой же специалист по физическому труду, как я. Рядом с нами работала «советская контрреволюционная бригада» — из одних офицеров Красной Армии. Только две наши бригады работали вне колючей проволоки. К сожалению, нам, полякам, не разрешалось подходить к костру. Можете себе это представить при 30-градусном морозе?

Казалось, с людьми из второй бригады нас могло связывать нечто общее. Куда там! Советские офицеры нас ненавидели. Это был двойной удар: с одной стороны — нечеловеческая система, а с другой ненависть других заключенных.

— Какой вам полагался паек?

— Если бригада не выполняла 100% нормы (а нам никогда это не удавалось), выдавали не 800 граммов хлеба, а 300. Не зная того хлеба, можно подумать, что это не так плохо, в конце концов обычная белая буханка весит 500 граммов. Но тот черный хлеб был очень сырым, так что эти 300 граммов состояли из одной толстой корки. Утром мы получали хлеб, а по возвращении с работы нас ждал жидкий суп — можно сказать, просто теплая вода.

— Почему вам никогда не удавалось выполнить 100% нормы?

— Потому что эти нормы были невыполнимыми. Вначале я рвался работать, рассчитывая на этот хлеб. Один раз я очень честно проработал 12 часов, но в конце дня мне сообщили, что я сделал только 30% нормы, так что мне все равно досталось 300 граммов хлеба и жидкая похлебка. Мне приходилось взвешивать, сколько усилий вкладывать в работу, притворяться, что я работаю, но не тратить слишком много сил. Но потом все равно приходит такой момент, когда ты настолько изможден, что не можешь встать утром на работу.

— Как быстро это случилось у вас?

— Примерно через два месяца.

— Что с вами произошло?

— Меня мучила экзема: у меня просто гнило все тело. Кроме этого у меня сильно опухали ноги, потому что сердце не выдерживало нагрузок, и появилась куриная слепота. Я был ходячим трупом.

— Что вас спасло?

— В советских лагерях было нечто вроде медкомиссии, которая проверяла, не пытаются ли заключенные симулировать. Туда вызвали и меня. Меня осматривал доктор из Москвы, позднее я узнал, что его отправили в лагеря за убийство неверной жены. Увидев мое состояние, он отправил меня в «слабосилку», где выполняя более легкую работу, человек мог встать на ноги. Я получал больше хлеба, суп погуще, а еще не мерз. Через месяц я немного ожил.

Я никогда не забуду один необыкновенный случай, который тогда со мной произошел. Однажды, когда я работал в «слабосилке», рядом со мной в столовой сел один татарин. Это был заключенный, работавший бухгалтером. Видимо, он увидел в моем взгляде сильный голод. И то, что он сделал потом, спокойно можно было бы снимать в кино. Он не доел свой хлеб (который был гораздо лучше моего) и потихоньку подвинул его в мою сторону. У меня врезалось в память, что при этом движении он не смотрел в мою сторону, будто стараясь оградить меня от чувства стыда.

— Без «слабосилки» вы бы не пережили лагеря?

— Наверняка нет. Можно сказать, это был перст божий. Это доктор, который убил свою жену, был настолько человечным, что замечал тех, кому требовалась помощь. Не всех, кто жаловался на проблемы со здоровьем, отправляли в «слабосилку». В следующем лагере со мной случилась похожая история. Врач, которая там работала, отнеслась ко мне с удивительной для русской симпатией. На вопрос, на что я жалуюсь, я ответил по-польски: «На отсутствие свободы». Она ответила, что с таким подходом я обязательно переживу лагеря. Позднее от других зеков я узнал, что ее фамилия была Николаева, и она была сестрой убийцы Сергея Кирова.

— Вам удалось привыкнуть к голоду?

— Я просидел четыре месяца в советских тюрьмах, и тогда мне казалось, что да. Но по сравнению с лагерем воспоминания о тюрьме были воспоминаниями об отдыхе на Ривьере. На работе я постоянно думал о куске хлеба. Вы можете представить, как мы потом ели этот кусок хлеба.

— Вы до сих пор помните его вкус?

— Мы жили там, как животные, которые не думали о вкусе, а просто поглощали этот хлеб. Было две важные вещи: еда и отдых. Человеку «на воле» сложно вообразить такое состояние. Я прекрасно помню момент, как мне удалось украсть хлеб у одного «жулика», увидев, где он его прячет. Какой у меня был праздник! Я не мучился по этому поводу особыми угрызениями совести, так как он сам украл этот хлеб с кухни.

Но через некоторое время у меня появились признаки цинги, мне стало сложно откусывать хлеб: зубы стали сильно шататься. От этого было одно лекарство: отвар из сосновых иголок — «кислота». Он был невероятно отвратителен, но быстро помогал.

— У вас остались какие-нибудь воспоминания о Рождестве 1940 года?

— Я даже не знал, что пришло Рождество. В один из дней ко мне подошел зек, который оказался священником. Я запомнил его фамилию — Шумский. Он дал мне кусок замерзшего маргарина, который кто-то прислал ему в посылке. Впервые за несколько месяцев я ел что-то жирное. Невозможно описать, как действует на заключенного в лагере человека такой жест благотворительности. Этот священник больше ко мне не подходил, для него это было слишком опасно.

— Как относились к вам другие заключенные?

— Впервые с советскими людьми я столкнулся в кировской тюрьме. Нас называли «польскими панами». Меня поразило, с каким восхищением они смотрели на нашу «европейскую» одежду. Советские зеки пытались ее заполучить любым путем: некоторые хотели с нами обменяться, а другие отбирали силой все, что им понравилось.

Сложно описать ту враждебность, с которой я встретился в лагере. Нас окружала пропитанная ненавистью толпа. Нас было всего 20, а их — целое море. До того, как началась война между Германией и Советским Союзом, часто повторялась одна и та же картина: сотни людей, наблюдавших, как наша польская бригада выходит колонной на работу, смеялись и кричали: «Польша наступает на немца!»

— Вы почувствовали эту ненависть на собственной шкуре?

— Один раз мне чудом удалось избежать смерти, которую мне уготовил один еврей из Сосновца, влившийся в общество «жуликов». Он хотел отомстить мне за то, что я одернул его, когда он осыпал ругательствами Польшу. Узнав где-то, что до войны я изучал право, он сказал одному человеку из Ленинграда, что я был прокурором. Напали на меня, когда мы рубили большое дерево. Я услышал свист топора, который пролетел у самой моей головы. Еще чуть-чуть и произошла бы трагедия. Для советского «жулика» в мире не было никого хуже прокурора, поэтому произошло это нападение.

— Кем были для вас эти жулики?

— Продуктом коммунистической системы, в которой человек готов прибегнуть к любым средствам, чтобы получить то, что ему нужно. Это были советские уголовники, с ног до головы покрытые татуировками. Некоторые сидели в лагерях еще с 20-х годов. Они крали у поляков все, что представляло хоть какую-нибудь ценность, запугивали нас. Впрочем, они хладнокровно резали ножами и друг друга.

— Как относились к вам охранники?

— Для меня это были недолюди. Они разрешали советским зекам разжигать костры и греться у них, а нам такие вещи запрещались. Их отношение к нам было неизменным — это была постоянная ненависть. Среди них не было ни единого нормального человека.

— Вас часто били?

— Мне удавалось избежать побоев. Единственный момент, когда моей жизни что-то напрямую угрожало, это был описанный инцидент с топором. Нас, поляков, отделяли от остальных зеков стрелки. Таким образом эти недолюди, сами того не желая, защищали нас от «жуликов». Сами они нас обычно не били, впадая в ярость только на пересылках, когда маршем шли 100-200 заключенных, а при них было всего четверо конвоиров. Они стреляли в людей, боясь, что мы их убьем. Я хорошо помню, как в июле 1941 года нас гнали по колено в грязи в новый лагерь — Большую Инту в Коми АССР. Стрелки были вне себя. Один из нас, парень из Варшавы, отставал. Вдруг мы услышали выстрел. Парень был тяжело ранен. Заключенные взяли его на импровизированные носилки, но через несколько километров он умер.

— Как вы контактировали со своей семьей?

— Я послал письмо своей тетке, которая жила в селе Петриков под Тернополем. Мне не хотелось подвергать опасности родителей. Я так зашифровал послание, что сам сомневался, сможет ли кто-нибудь что-нибудь из него понять. Но тетка догадалась, что речь идет обо мне, и сообщила родителям, что я жив. Еще одно письмо я отправил своей девушке.

— Вы получили ответ?

— От родителей я получил посылку, хотя ее сильно «потрепали» при досмотре. В посылке я обнаружил летние полуботинки, льняные брюки, раскрошенное печенье и отцовский походный котелок со смальцем. Если бы не эта вещь, я бы даже не знал, от кого пришла посылка. Скорее всего, родители не поняли, в каком месте я находился. Меня это радовало, мне не хотелось, чтобы они сильно волновались. Мне даже стало весело, когда я смотрел на эти ботинки и брюки, а еще веселее — от письма моей девушки, которая просила: «Опиши мне флору и фауну тех мест, в которых ты находишься». Она, видимо, тоже не осознавала, в каких условиях я живу, и это меня тоже радовало.

— Надолго вам хватило смальца?

— Мне помогли товарищи, так что мы прикончили его очень быстро.

— Советские заключенные ждали вторжения немцев?

— Да, но когда я оказался в следующем лагере, настроения изменились, потому что началась война между СССР и Германией. После сообщений о немецких преступлениях советские заключенные перестали ждать немцев, как избавления.

— Вы тоже ждали начала войны с Германией?

— Нет, я знал, что если советское руководство утратит контроль над лагерем, «жулики» нас убьют. После 22 июня 1941 года я с опаской смотрел по сторонам и только и ждал, что на нас набросятся другие зеки.

— В каких обстоятельствах вы узнали о начале войны?

— Днем позже — 23 июня. Советский Союз ждал нападения, и нас перевели дальше на восток — из района Архангельска под Воркуту. Утром нас разбудил свист пуль. Оказалось, что латыши, узнав о начале войны, бросились с палками на лагерную охрану. Нескольких из них убили, многих ранили. Бунт был быстро подавлен.

— В школах учат, что нападение Гитлера стало для Сталина неожиданностью.

— Тогда почему же незадолго до нападения заключенных перебрасывали на восток? Для меня ответ на этот вопрос очевиден.

— Вы думали всерьез о бегстве?

— Это было невозможно. Чтобы бежать, нужно было иметь еду, а как сделаешь в лагере какие-то запасы? В тайге никакой еды не найдешь. Так что все размышления заканчивались на этом пункте. За время своего пребывания в лагерях, я не слышал о попытках бегства. Нас везли туда на смерть, но мы верили, что выйдем. Это помогало нам выжить.

— Когда вы узнали про «Соглашение Сикорского-Майского?»

— В начале августа от одного из стрелков. Но потом почти два месяца ничего не происходило. Наше положение ничуть не улучшилось, и мы стали волноваться: через несколько месяцев начиналась зима, в этот раз уже за Полярным кругом. Нам это не слишком улыбалось.

Наконец пятого октября 1941 года нашу польскую бригаду, которая шла на работу, остановил у ворот офицер НКВД. Он достал лист и начал зачитывать фамилии. Он перечислил всех, кроме меня. Все поляки светились от счастья, а мне велели присоединиться к другой бригаде и идти на кирпичное производство. Я целый день топтался в отчаянии в ледяной глине, а окружающие смеялись надо мной: они были очень довольны, что я останусь с ними в качестве единственного поляка. Когда мы возвращались вечером в зону, я услышал, как кто-то у ворот громко выкрикивает мою фамилию. Они, в конце концов, поняли, что пропустили меня. Как я был рад!

— Как выглядели ваши последние часы в лагере Большая Инта?

— Меня перевели в «польский» барак, где мы все ждали освобождения. Один офицер НКВД советовал нам никуда не выходить ночью. «Жулики» до последнего момента не оставляли нас в покое. Один из наших отправился ночью один в нужник. Его утопили и забрали документы на освобождение. Ночью мы выставляли в бараке часовых, а днем выходили только организованной группой.

— Что вы чувствовали, покидая лагерь?

— Стрелок вывел нас из лагеря восьмого октября ночью, когда все спали. Наш конвоир постоянно оглядывался, не бегут ли за нами другие зеки. Покидая это преддверие ада, я чувствовал огромное облегчение, а одновременно мне было жаль тех, кто остался за колючей проволокой. Я почти месяц выбирался из СССР, а потом через Персию, Бомбей и Кейптаун добрался в Шотландию, где присоединился к нашим войскам. Так закончилось мое путешествие, которое 28 апреля 1940 года прервали советские пограничники.

March 9, 2014 Posted by | gulags, PSRS, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Latviešu leģionāru cīņas mērķi. Ieceres un to īstenošana

Ritvars Jansons

 

Leģionāri

 

1939. gada 23. augustā noslēgtais Hitlera un Staļina pakts par Austrumeiropas valstu sadalīšanu Vācijas un PSRS ietekmes sfērās noteica Baltijas valstu īpašo situāciju. Paktam 2. pasaules kara laikā sekoja trīskārtējā Baltijas okupācija – komunistiskā, nacistiskā un vēlreiz komunistiskā. Pirms nacistu okupācijas Latvijā veselu gadu bija ilgusi komunistiskā okupācija. Tas noteica, pirmkārt, leģionāru bailes no otrreizējās komunistiskās  okupācijas  un  tās  veiktajām  masveida  represijām.  Otrkārt,  īpašā situācija veicināja karavīru ilūzijas par neatkarīgas valsts atjaunošanu vai autonomijas iegūšanu, cīnoties nacistiskās Vācijas armijā. Latvijas Republika de facto nepastāvēja. Tās armija 2. pasaules karā nekaroja. Līdz ar to daļa leģionāru kaujas Latviešu leģionā saistīja ar cīņu par savu dzimteni, kas varētu novest pie neatkarīgas valsts izcīnīšanas. Vēsturē jau bija precedents, kad 1. pasaules kara rezultātā uz Krievijas un Vācijas impērijas drupām latviešu karavīriem izdevās izcīnīt Latvijas Republikas neatkarību.

Pēc Latvijas neatkarības atjaunošanas 1993. gadā veiktā bijušo leģionāru socioloģiskā aptauja liecināja, ka tikai 15 % no viņiem brīvprātīgi iestājās leģionā. Patiesi brīvprātīgo cīņas motivācijas, visticamāk ir līdzīgas to karavīru motivācijām, kuri 1942. gadā brīvprātīgi iestājās Latviešu policijas bataljonos. Brīvprātīgo iestāšanās motivācijas bija dažādas. Visbiežāk tās bija atriebe, tēvzemes mīlestība un pienākums pret latviešu tautas nākotni, boļševisma galīgā sakāve. Savukārt Rietumu valstīs dzīvojošie 1970. gados aptaujātie bijušie leģionāri kā galveno cīņas motivāciju minēja antikomunistisko noskaņojumu. Kā liecina kara laika  cenzūras  atskaites,  Latviešu leģiona 15. divīzijas karavīriem bijuši divi mērķi – aizsargāties pret boļševismu un iegūt Latvijas autonomiju. 1944. gada vasarā, kad fronte no Krievijas virzījās uz Latviju, primārā bija savas dzimtenes aizstāvēšana pret tiešiem   militāriem un represīviem draudiem.

Otrā pasaules kara gaita – politiskie un militārie notikumi Latvijas teritorijā nedeva iespēju leģionāriem vienlaicīgi cīnīties pret abām okupācijas varām un kaut uz īsu brīdi atjaunot Latvijas Republiku. Taču šādi nodomi bija. Skaitliski nelielā pretošanās organizācija „Latvijas sargi” Rīgā bija izveidojusi vairākas bruņotas grupas. „Latvijas sargi” par saviem sabiedrotajiem uzskatīja latviešu leģionārus. Kā cīņas sākumu 1944. gadā daļa no „Latvijas Sargu” vadības bija paredzējušas brīdi, kad latviešu leģionāri atkāptos cauri Rīgai. Tad leģionāri nepakļautos vācu komandieriem un vienlaikus stātos  pretī  uzbrūkošajai  Sarkanarmijai.  Minētajā  brīdī  tiktu  proklamēta  Latvijas valsts. „Latvijas sargiem” bija sakari ar atsevišķiem leģionāriem, kuri bija gatavi tā rīkoties. Taču nebija iespējas šos nodomus pat kaut kādā mērā realizēt. 1944. gada 7. oktobrī vācu pavēlniecība deva rīkojumu mainīt atkāpšanās ceļu. Leģionāri, neaizejot līdz Rīgai, cēlās pāri Daugavai un atkāpās uz Latvijas Rietumiem – Kurzemi. Līdz ar viņiem devās „Latvijas sargu” vienības, kuras iekļāvās leģionāru vai citu militāro vienību sastāvā. 47. organizācijas dalībniekus komunistiskās represīvās iestādes arestēja jau 1944. gadā. 72. tās dalībniekus vēl meklēja 1945. gadā.

 

1944. gada nogalē, karadarbībai sākoties Kurzemē, liels skaits no savām vienībām dezertējušo leģionāru, pievienojās ģenerāļa Jāņa Kureļa ap 2000 vīru lielajai grupai. Kurelieši bija cieši saistīti ar pazīstamāko pretošanās organizāciju Latvijā nacistiskās okupācijas laikā – Latvijas Centrālo Padomi. Kureliešu vadība uzturēja sakarus arī ar Latviešu leģiona augstākajiem virsniekiem – pulkvežiem Vili Janumu un Kārli Lobi. 1944. gada 9. oktobrī kureliešu štāba priekšnieka Kristapa Upelnieka nostāja pauda: ir pienākusi situācija kāda tā bija 1919. gadā, kad Latvijas armija spēja izcīnīt valsts neatkarību, cīnoties ar vairākiem ienaidniekiem. Tādēļ jānodibina pagaidu valdība un jāatjauno Latvijas neatkarība. Savukārt Latvijas pagaidu valdība aicinātu vācu karaspēku pakļauties Latvijas armijas virspavēlniecībai. Viens no kureliešu plāniem paredzēja organizēt bruņotu sacelšanos Vācijas armijas aizmugurē gadījumā, ja Sarkanarmija bīstami pietuvotos Rīgai. Kurelieši tā cerēja iegūt varu Rīgā vismaz uz divām dienām un ar radio palīdzību pasaulei paziņot par neatkarības atjaunošanu. Lielas cerības tika liktas uz ASV un Lielbritānijas atbalstu. Nekāda sacelšanās gan netika uzsākta. Sarkanā armija strauji virzījās uz priekšu. Savukārt nacistiskajiem okupantiem minētie kureliešu nodomi šķita bīstami. 1944. gada 14. novembrī vācu SS un SD vienības aplenca Kureļa štābu. Kristaps Upelnieks un vairāki citi kureliešu komandieri tika notiesāti ar nāvessodu. Savukārt ap 500 vīru lielais kureliešu- Roberta Rubeņa vadītais bataljons 1944. gada novembrī un   decembrī Kurzemē cīnījās pret vācu spēkiem. Tā latviešu karavīru – kureliešu vienība, kuras mērķis bija Latvijas Republikas atjaunošana, piedalījās reālās kaujās pret nacistiskās Vācijas vienībām. Kauju rezultātā Rubeņa bataljons tika izklīdināts. Krita tā galvenie komandieri.

Kureliešu apspiešana liecina, ka Vācijas militāristi ļoti labi izprata latviešu karavīru noskaņojumu. Latviešu leģiona 15. divīzijas komandieris – vācietis Ādolfs Akss (Ax) savā 1945. gada 27. janvāra ziņojumā par karavīru noskaņojumu rakstīja: ”Pirmām kārtām viņi ir latvieši! Viņi vēlas patstāvīgu latviešu valsti. Nostādīti izvēles priekšā – Vācija vai Krievija, viņi ir izšķīrušies par Vāciju, jo meklē saikni ar Rietumu civilizāciju. Vācu virskundzība viņiem šķiet mazākais ļaunums. Naidu pret Krieviju padziļināja Latvijas okupācija. Viņi uzskata cīņu pret Krieviju par nacionālu pienākumu.”

Vācijas   armijas   grupējums   Latvijā   kapitulēja   1945.   gada   8.   maijā.   Latviešu leģionāriem bija jāizšķiras par tālāko rīcību. Dokumenti liecina, ka, piemēram, Latviešu leģiona 19. divīzijas 42. kājnieku pulka komandieris Nikolajs Galdiņš apmēram nedēļu pirms kapitulācijas deva rīkojumu noskaidrot, kuri karavīri turpinās cīņu ar komunistiskajiem okupantiem. Bataljonu komandieri savukārt organizēja slepenu sanāksmi, lai lemtu par partizānu karu. Ap 4000 latviešu leģionāru Kurzemē nepadevās komunistiskajām režīmam un devās mežos, lai uzsāktu nacionālo partizānu gaitas. Viņi cīnījās par neatkarības atjaunošanu, cerot uz Rietumu Sabiedroto valstu militāru konfliktu ar PSRS. Tad Latvijas nacionālie partizāni karotu Sabiedroto pusē.

 

Lielbritānijas premjerministrs Vinstons Čērčils 1945. gada maijā uzdeva savam Kara kabinetam izstrādāt Trešā pasaules kara plānu ar uzbrukumiem Sarkanajai armijai. Saskaņā ar plānu 1945. gada 1.jūlijā britu un amerikāņu karaspēkam vajadzēja sākt uzbrukumu Vācijas ziemeļos un virzīties uz Poliju. Tā karadarbība teorētiski nonāktu arī līdz Baltijai un latviešu partizāni varētu iesaistīties karadarbībā ASV un Lielbritānijas pusē.   Ja Čērčila plāns tiktu realizēts, ļoti iespējams, ka šobrīd starptautiskā sabiedrība bijušos leģionārus atzītu par varoņiem. Taču vēsture minējumus ne visai mīl. Čērčils 1945. gada vasarā bija aizņemts ar rūpēm par Lielbritānijas aizsardzību pret PSRS invāziju Eiropā un par uzbrukumu neizšķīrās.

 

Par bijušo leģionāru – nacionālo partizānu cīņas mērķiem liecina ne tikai laikabiedru atmiņas, bet arī dokumenti. Kurzemē 1945. gada 3. jūnijā dibinātā Latviešu Nacionālo partizānu organizācija (LNPO) sāka apvienot izkaisītās, galvenokārt no leģionāriem sastāvošās mežabrāļu grupas. 1945. gada septembrī organizācījā vienotam štābam pakļautībā bija vismaz 325 bruņoti vīri.  Līdz mūsdienām saglabātā LNPO deklarācija vēsta, ka partizāni cīnījās   par brīvu, neatkarīgu, nacionālu Latviju, latviešu tautas godu un vienotu latviešu tautu. LNPO atzina sevi par tiesīgu pārstāvēt apspiestās latviešu tautas tiesības saskaņā ar ANO tautu pašnoteikšanās principiem. 1945. gada 9. septembrī nodibinājās jau skaitliski lielāka Ziemeļkurzemes partizānu organizācija (ZPO). Par tās vadītāju kļuva bijušais Latviešu leģiona 19. divīzijas 42. pulka rotas komandieris virsleitnants Miervaldis Ziedainis. M. Ziedaiņa vadītā organizācija nolēma, ka kara gadījumā starp Rietumu sabiedrotajām valstīm un PSRS pēc iepriekš izstrādātā aizsardzības un uzbrukuma plāna jākavē Sarkanās armijas virzība Latvijas teritorijā,  sarkanarmieši  jāiznīcina vai  jāsagūsta,  jāiznīcina  kara tehnika.  Partizāni Sabiedroto valstīm plānoja prezentēt arī nākamo Latvijas Republikas valdību.

Nacionālo partizānu organizācijas ar līdzīgiem mērķiem 1945. gadā izveidojās arī Latgalē un Vidzemē, un arī tajās līdzās citiem darbojās bijušie leģionāri. Likumsakarīgi, ka komunistisko represīvo iestāžu lielā pārspēka priekšā visas centralizētās partizānu organizācijas likvidēja 1946. gadā, lielāko daļu partizānus iznīcinot.  Kaujās  krita  2407  partizāni.  Četri  no  viņiem  atdusas  arī  Brāļu  kapos Lestenē. Arestēja un notiesāja 4370 partizānus. Daudziem no viņiem piesprieda nāvessodu. Ziemeļkurzemes partizānu organizācijas komandieris –bijušais leģionārs Miervaldis Ziedainis tika notiesāts ar nāvessodu. Ziedaiņa tāpat kā citu nogalināto partizānu kapavieta nav zināma un viņu var pieminēt arī pie Brīvības pieminekļa. 3973 nacionālie  partizāni labprātīgi pieteicās padomju iestādēm.

Bijušie leģionāri tika uzskatīti par bīstamiem komunistiskajam režīmam. Par to, ka liecina to aizturēšana PSRS represīvo iestāžu veiktās Kurzemes teritorijas tā sauktās tīrīšanas” – bijušo Vācijas armijas militārpersonu, nacionālo partizānu u.c. cilvēku ķeršanas akciju laikā 1945. gada maijā un vēlāk. „Tīrīšanas” Kurzemē veica uz to pašu PSRS NKVD pavēļu pamata, uz kurām notika „tīrīšanas” okupētajā Vācijas teritorijā.

 

Visus bijušos leģionārus sadzina t.s. pārbaudes un filtrācijas punktos, kur ar personu filtrēšanu nodarbojās Sarkanās armijas pretizlūkošana un NKGB. No Latvijas tālākai filtrēšanai citur PSRS teritorijā tika izvesti vismaz 58 410 cilvēki. Leģionāriem no tālākās filtrācijas Latvijā atgriezties atļāva 1947. gadā. Viņu izglītības un karjeras iespējas padomju valstī bija ļoti apgrūtinātas, jo arī pēc Staļina nāves bijušie leģionāri tika uzskatīti par potenciāliem režīma ienaidniekiem.

 

Dr. Ritvars Jansons
Okupācijas muzeja kurators, Rīgas Domes deputāts (NA)

 

March 9, 2014 Posted by | 16.marts, 2. pasaules karš | Leave a comment

   

%d bloggers like this: