gulags_lv

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Par 1917.gada revolūciju

Ленинцы задушили левых конкурентов, а затем разбили белых, потому что меньше всех спорили с народной стихией.


Вот только как организовать мирную жизнь в стране, большевистские лидеры не знали.

© Фото с сайта shuum.ru

В ноябре 1917-го, через две недели после большевистского переворота, прошли всенародные и, видимо, довольно свободные выборы в Учредительное собрание. По числу набранных голосов, как и следовало ожидать, уверенно победили социалисты-революционеры. За большевиков голосовало вдвое меньше избирателей — около четверти от общего числа. Либералы-кадеты, единственная крупная партия, происходящая из дореволюционного истеблишмента, получили только 5% голосов.

Дело выглядело так, что социалистическая идея победила необратимо, а во главе революции уверенно встали именно те, кто и должен был — эсеры, наследники народовольцев, защитники крестьянского большинства. На большевиков, которые засели в Смольном и изображали там правительство, смотрели как на группу авантюристов, случайно и ненадолго оказавшихся наверху.

Однако в январе 1918-го Учредительное собрание, едва сойдясь, было разогнано, а весной того же года началась кровавая Гражданская война, в которой небольшевистские левые оказались куда слабее прочих противоборствующих сторон.

Путь к сердцу нового истеблишмента

К моменту неожиданного для них самих падения монархии большевики-ленинцы были лишь одной из загнанных в подполье антисистемных оппозиционных группировок. Даже по собственным, явно преувеличенным, подсчетам, их численность в феврале 17-го составляла всего 24 тысячи. Этих людей почти никто не знал.

Их движение к абсолютной власти в России можно разделить на три этапа.

Этап первый. Всего через полгода после Февраля, к осени 17-го, ленинцы стали задавать тон в новом руководящем слое России, который сначала оттеснил, а затем и опрокинул истеблишмент, унаследованный от царизма.

Сразу после свержения монархии сотни тысяч революционных активистов заняли места в новосозданных рабочих и крестьянских советах и солдатских и флотских комитетах. Это и был первый набросок нового правящего класса. Его знамя было красным, идеология — расплывчато социалистической.

Левые партии воображали, что смогут удержать этот слой (а с ним и всю страну) под своим коллективным контролем. С особым нажимом они рассуждали о желательности «однородного социалистического правительства» (из представителей всех левых группировок, но без кадетов) и необходимости единства демократических сил («демократией» тогдашние левые называли самих себя).

Это и привело их к краху. Надо было не искать способ объединить левых вождей, а найти ответы на вопросы, которые задавал революционный народ. Узаконят ли раздел помещичьих земель, де-факто уже осуществленный крестьянами? Продолжать ли войну с Германией или искать мира? Удерживать ли отпадающие от империи земли, от Финляндии до Украины, или смириться с их уходом? По всем этим пунктам социалисты не могли договориться между собой, а химера единства всех передовых сил только прикрывала паралич их воли.

На первых порах большевики тоже участвовали в этом празднике единения. Все изменило возвращение из эмиграции «в пломбированном вагоне» харизматика Владимира Ленина (попутно взявшего перед немцами какие-то обязательства, но выполнявшего их только в рамках собственных установок).

Новый подход быстро начал творить чудеса. Советский актив стал поворачивать к большевикам. Они выглядели куда более деловитыми и решительными, чем прочие. В отличие от борцов за единство, которые только и делали, что грызлись между собой, ленинцы наращивали свою мощь не столько за счет поиска союзников, сколько путем расширения собственных рядов. К ним уже валом валили активисты и перебежчики из других левых течений. Самым полезным приобретением было присоединение «межрайонцев» — группировки, возглавляемой Львом Троцким, который стал вождем № 2.

Осенью 1917-го большевистская партия, прошедшая перезагрузку и фактически заново родившаяся, с теперь уже сотнями тысяч членов, почувствовала себя достаточно сильной, чтобы захватить власть в обеих столицах. Потом это назвали Октябрьской революцией.

И тогда же состоялся судьбоносный для России раскол эсеров на правых и левых, который оформил исторический крах бывшей главной левой партии. Радикальное («левое») крыло эсеров вошло в союз с большевиками — ненадолго, но зато в самый необходимый момент.

Большевистский Октябрь был лишь предварительным захватом власти. Его еще предстояло закрепить, разобравшись сначала с народным представительством, а потом со всеми социалистическими конкурентами.

Наука разрушать

Сегодняшние разоблачители большевиков преуменьшают их электоральные успехи. Они собрали половину голосов в Петрограде и Москве, победили в армии и на флоте, заняли (вместе с левыми эсерами) почти 40% кресел в Учредительном собрании. Их решимость и способность разогнать правоэсеровское большинство УС возникла не на пустом месте и опиралась на сложившиеся уже навыки вести за собой актив Советов.

Вторым с начала революции триумфом Ленина и ленинцев был поворот к строительству однопартийного режима, сопровождавшийся разгромом всех небольшевистских левых.

С весны 1918-го большевики взяли курс на раскол деревни, фактически на гражданскую войну, натравливая бедноту на крепких крестьян («кулаков»), у которых силой изымался хлеб для городов. Прагматическая задача (купить зерно за бумажные деньги при разваленных финансах было невозможно) сливалась с идеологической и властной: городские революционеры рискнули бросить вызов деревне и ее политическим представителям, эсерам всех направлений.

В июле 1918-го левые эсеры попытались свергнуть большевиков, действуя в Москве и нескольких других центрах по их же октябрьскому сценарию. Если в ходе ВРР и был момент, когда небольшевистские левые имели шанс победить ленинцев, то именно тогда. Но Мария Спиридонова как менеджер государственного переворота оказалась не на высоте.

Примерно тогда же правые эсеры, опираясь на группу депутатов Учредительного собрания, создали свой режим в Поволжье, на Урале и в Сибири. Но уже осенью 1918-го были разогнаны Александром Колчаком.

Невозможность компромисса

В 1919-м, к началу решающих битв Гражданской войны, главный водораздел проходил уже между большевиками (они же — красные) и антисоциалистическими правыми (они же — белые). Для прочих сил самостоятельных ролей в этой борьбе оставалось все меньше.

Певец нового режима поэт Маяковский глумился над «соглашателем», который звал стороны к компромиссу:
«Послушайте! —
Я не могу!
Послушайте!
Что же это такое?..
…Убивают друг друга люди.
Милые красные!
Милые белые!..
…Протяните руки,
Обнимите друг друга,
Господа, товарищи…»
После чего персонаж-миротворец получал пинки с обеих сторон: «Соглашатель! Соглашателишка!»

Секрет очкастого Левки

Третьим этапом большевистского воссоздания державы стала победа над белыми. Была ли она предрешена? На первых порах — нет.

«Хозяин сочувственно расспрашивает: куда отступили? Где фронт? Почему мировой пролетариат дремлет, не чухается? Будто бы озадачен, но по роже — бритой, ухмыляющейся — видно, что рад. Вдруг сообщает шепотом: — Я  вам, граждане коммунисты, скажу откровенно, отчего у вас война неудалая: генералов у вас нет. Книжники да конторщики по штабам, а в главном штабе — Левка очкастый. Разве он против генерала сообразит?»

Персонаж романа Юрия Трифонова вроде бы прав. Разве могли фанатичные комиссары-дилетанты и малограмотные красные командиры во главе с Львом Троцким, боевой опыт которого ограничивался журналистскими репортажами из балканских горячих точек, взять верх над искушенными военными профессионалами?

Однако в итоге красные полностью взяли верх в политическом соревновании с белыми, а частично — даже и в профессиональном.

Десятки тысяч старорежимных офицеров («военспецов») принудительно, а отчасти и добровольно — в надежде на карьеру или просто желая быть на стороне народного большинства, влились в Красную армию и в массе своей служили верно, весьма ценимые ее главой Троцким. Так что «генералы» нашлись.

Но главное свое поражение белые потерпели на идейном фронте. Как и социалисты в 1917-м, они тоже не смогли противопоставить большевикам никакой позитивной программы. Старый руководящий класс опять, и в последний уже раз, расписался в своей идеологической неадекватности.

В белых видели лишь реставраторов прошлого. Отпавшие окраины и даже опорные для них казачьи области воспринимали их как борцов за прежнюю империю, а русское крестьянство — как старорежимных господ, бьющихся за права помещиков.

Это и решило судьбу Гражданской войны. Осенью 1919-го, на пике своих успехов, войска Антона Деникина занимали территорию с сорокамиллионным населением, треть коренной России. Под реальным большевистским контролем оставалось лишь немногим больше жителей. Но в Красную армию на тот момент были мобилизованы уже 2-3 млн человек, а численность белых составляла лишь 300—400 тыс. Ни профессиональное превосходство белых военачальников, ни стойкость многих, хотя и не всех, белых частей не могли компенсировать этот растущий перевес.

Бремя непредвиденности

В 1920-м советский режим почти повсеместно подавил сопротивление своих противников и под новым флагом и под другим названием восстановил Российскую империю, пусть и с крупными территориальными потерями.

Вступив в революцию как второстепенная сила, большевики на каждом историческом повороте оказывались решительнее и эффективнее очередных своих противников. Но ясного представления, как организовать мирную жизнь, в их руководящем кругу не было.

«Если оказать большевикам щедрую помощь, они, возможно, сумеют создать в России новый, цивилизованный общественный строй, с которым остальной мир сможет иметь дело. Вероятно, это будет умеренный коммунизм…» Герберт Уэллс — благожелательный, но не слишком проницательный гость, посетивший советскую державу в конце 1920-го, даже и не догадывался, насколько она близка к первому из серии кризисов, потрясавших ее в последующие годы.

Непредвиденный режим, которому игра исторических случайностей дала необъятную власть над огромным государством, должен был так или иначе приспособиться к стране. Или приспособить страну к себе.


Парадоксы революции: переворот с перепугу

Понимание, что большинство не поддерживает их утопию, толкнуло большевиков на новый раунд борьбы за власть.


© Плакат «Слава великим вождям Октября!» Художник Наум Карповский. Издательство «Искусство»

Конечным пунктом Великой российской революции (ВРР) часто, но ошибочно называют переход победившего режима к НЭПу, произошедший в начале 1920-х.

Хотя и в самом деле году к 1925-му жизнь с виду вполне наладилась.

Золотой век был недолог

Крестьяне, избавленные от продразверсток, приходили в себя после голода и войн. Верховный идеолог Бухарин так прямо им и говорил: «Обогащайтесь, накапливайте!» Заработки городских рабочих приближались к дореволюционным. Как из-под земли возник частный сектор и стал задавать тон в торговле и мелком производстве. Премьер-министр Рыков и начальник финансового ведомства Сокольников, открыв для себя азы экономики, осваивали прелести сбалансированного бюджета и твердой валюты — советский червонец даже начинал котироваться на мировых биржах.

А часть недавних белых эмигрантов, самым ярким из которых был обласканный большевиками профессор Устрялов, сформулировала целую идеологию, так называемое сменовеховство, стержнем которой стала вера, будто боевая фаза революции позади и в дальнейшем новому режиму предстоит шаг за шагом превратиться в осмотрительную, национально ориентированную власть.

Бухарин взял свой призыв обратно. Госбюджет опять свели с огромным дефицитом, затыкая дыры эмиссией. Потребительские товары один за другим исчезали из открытой торговли и превращались в объекты для спекуляций. Мимолетная твердость советской валюты ушла в прошлое и превратилась в легенду, которую в дальнейшем с гордостью пересказывали из уст в уста до последних лет cоветской власти.

До «великого перелома», произошедшего в 1929-м, оставалось еще несколько лет, но на самом деле прямая дорога к нему была проложена уже в последние месяцы 1925-го — года, который с куда большим основанием следует назвать переломным.

Чтобы понять, почему это произошло, надо вернуться в 1920-й — к финалу «военного коммунизма». Кстати, это словосочетание тогда было не очень-то в ходу. Лозунги были проще и честнее: «милитаризация труда», «милитаризация профсоюзов» и т. д. Милитаризации не стеснялись. Наоборот, считали достижением.

Рай казался близким

Промышленность к 1920-му была сплошь национализирована, частный сектор в городах запрещен, продовольствие и другие необходимые товары распределяли по карточкам и ордерам. У крестьян силой изымали продукты, которые им не удавалось спрятать.

Весной 1920-го эта стратегия была узаконена очередным партийным съездом и проводилась примерно полгода в обстановке голода и развала. Уже осенью крестьянские мятежи разгорались быстрее, чем их успевали подавлять. В начале 1921-го забастовал Петроград. Чуть позже восстал Кронштадт. Лозунги мятежников и забастовщиков в целом укладывались в эсеро-меньшевистское русло — прекратить грабить крестьян, разрешить свободно торговать, советскую систему власти сохранить, но упразднить в ней большевистскую гегемонию.

Надо сказать, что хотя на тот момент экономика страны была превращена во вполне тоталитарную, в политической жизни тоталитаризма в классических его формах еще не было. Существовали и временами открыто о себе заявляли остатки старых социалистических партий. А главное — сами большевики были разделены на несколько фракций, которые довольно свободно и даже легально соперничали друг с другом.

И вот весной 1921-го Ленин с группой сподвижников провозгласил грандиозный двойной маневр: отменил тоталитаризм в экономике и ввел его в политике.

Хорошо задуманный антракт

НЭП, по крайней мере в первые свои годы, выглядел реализацией идей умеренных социалистов: правых эсеров, социал-демократов—меньшевиков и им подобных. Но этот курс, противоречащий базовым большевистским установкам, был уже на старте объявлен временным («всерьез и надолго, но не навсегда») и проводимым лишь в качестве уступки несознательному народному большинству.

И в том же 1921-м в самой большевистской партии наложили запрет на любую фракционную деятельность, а унаследованные от прошлого социалистические партии в течение пары последующих лет были добиты и официально распущены.

Режим упреждающим порядком принял меры, чтобы не позволить себе переродиться в устряловском вкусе, и окружил себя кольцом заграждений от враждебной НЭПовской стихии. Его столкновение с этой стихией было почти предопределено.

Колхозы вместо демократии

В первые годы НЭПа оставалась все же вероятность, пусть и не очень большая, что большевики понемногу забудут о первоначальных своих намерениях и приспособятся к реалиям НЭПа, если убедятся в прочности своих политических позиций и поймут, что их власти ничто не угрожает.

Но в роковом 1925 году им окончательно открылось, что это не так. Недовольные низкой явкой на советских выборах, они ослабили вожжи и дали возможность избирателям, особенно в крестьянских районах и, конечно, только на низовых уровнях, выдвигать и выбирать тех, кого они хотели.

Результаты вогнали большевиков в шок. Они обнаружили, что, как и в 17-м году, остаются партией меньшинства. Казенные выдвиженцы сплошь и рядом проваливались. «У нас даже деревенские старухи меньшевиствовали и эсерствовали», — сокрушался партработник в кругу коллег.

Деревня одобрила НЭП, но так и не поверила большевикам. Этот парадокс объясняет, почему ВРР не закончилась НЭПом.

С этого момента игры в демократию были навсегда прекращены, а сельские авторитеты («кулаки») окончательно записаны во враги режима. Их хозяйства подлежали постепенному удушению, а средства на индустриализацию отныне искали в других источниках. К мысли о раскулачивании и о колхозах пришли не сразу, но поскольку режим не мог политически опереться на преуспевающую часть крестьянства, то других вариантов у него и не было.

Последний раунд

Повторю: большевики только в самом начале ВРР были незначительной группкой. Уже к концу 1917-го они сделались второй политической силой страны, а в крупных городах — первой. Роль городского политического гегемона они сохранили и в 1920-х, но сверх того обзавелись гигантской административно-силовой и пропагандистской машиной и избавились от всех конкурентов. Их актив верил в коммунистическую утопию, которую искренне считал исторической неизбежностью, а ее исполнение — своей миссией.

Не обладая численным превосходством над крестьянским большинством страны, режим был уже физически и идеологически сильнее его.

Ритуалы и уроки

И вот сейчас столетие революции собираются отметить ритуальным примирением потомков красных с потомками белых.

Все это настолько неестественно, что не спрашиваю даже, какое место на этом торжестве отведут потомкам других участников и жертв ВРР.

Ну, хотя бы потомкам эсеров. В этой партии в 1917-м состоял миллион человек — вчетверо больше, чем тогда же у большевиков и заметно больше, чем потом у белых. Они ли не жертвы? В 1930-е тех бывших эсеров, которые не смогли скрыть прежнюю свою партийность, ждали в лучшем случае лагеря.

Перечислять политические группы, сословия и племена, которые жестоко пострадали на разных стадиях ВРР, можно очень долго. Но все уцелевшие жертвы, в том числе и бывшие белые, спасая себя, сливались с советским пейзажем, скрывали прошлое, переписывали биографии. Все стали красными. Нынешняя Россия — не постфранкистская Испания. «Примирение» может быть организовано только как казенная инсценировка.

С этим яснее ясного. Сложнее с «уроками», которые вроде бы полагается из революции «извлечь».

Политические уроки? О них можно было бы говорить, если бы сохранилась хоть какая-то политическая преемственность между тем, что было сто лет назад, и что существует сегодня. Какая партия или движение производит себя сегодня от кадетов? От эсеров? От меньшевиков? Тот, кто знает, какими были тогдашние политические активисты, согласится, что нынешние, даже и выступающие иногда под похожими названиями, совсем другие.

Но вот пройти обратным путем и с помощью исторических аналогий предсказать политическое будущее Владимира Путина, по-моему, невозможно. Сегодняшняя власть не повторяет вчерашнюю и позавчерашнюю, при всем своем очевидном с ними сходстве.

Что остается? По-моему, стараться узнать о ВРР как можно больше и сделать выводы для себя самостоятельно.

Кто-то скажет: самое печальное в ВРР — это раз за разом побеждавший принцип «победитель получает все, а побежденный все теряет». Другой возразит: постсоветскую Россию как раз и погубило то, что в 91-м побежденным оставили слишком много, обошлись без люстраций.

Этот спор из тех, у которых не бывает конца. Но если оба лагеря в этой дискуссии познакомятся с техникой и масштабами революционных «люстраций», с семнадцатого и по тридцать какой-нибудь год, то станут куда объемнее видеть и глубже понимать саму проблему, даже если и останутся при разных мнениях.

Ну, а меня сильнее всего впечатляет религиозная вера революционеров в то, что история на их стороне. Вера, которая сначала вела их от победы к победе, а потом обманула и загнала в капкан.

ВРР, с ее великими делами и великими преступлениями, стараются сейчас превратить в балаган, завалить выдумками и пошлыми побасенками. Надеюсь, не получится.

Сергей Шелин

February 12, 2017 - Posted by | Vēsture

No comments yet.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: