Noziegumi pret cilvēci

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Uz kauliem būvētais Kolimas ceļš – elle zemes virsū

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Колымский тракт или дорога на костях, ведущая в земной ад

Колымский тракт или дорога на костях, ведущая в земной ад

 В русских лагерях ГУЛага погибло более 12 миллионов «врагов народа». Людей заставляли строить автотрассу, которая для многих стала местом покоя. Эта дорога ведет в самое сердце сталинского государства. А рядом – редкие деревья, за которыми можно рассмотреть и сам лагерь.

Всех жертв сталинской репрессии помещали именно сюда. Относились к ним, как к рабам. День за днем они трудились и гибли на строительстве Колымского тракта. Эта дорога еще именуется, как «дорога на костях», соединяющая Хандыгу и Магадан.

Обветшалый и разрушенный временем деревянный барак располагается посреди болота. Более пол века не пощадили конструкцию: крыша обвалилась, стены перекошены. Глядя на это ветхое сооружение можно представить, что в адских условиях тут отбывали свой срок миллионы заключенных, а также о самой истории этого края. Окно до сих пор преграждает ржавая решетка, через которую на волю смотрели миллионы глаз сталинских «врагов народа». А печка – единственный способ согреться лютой зимой.

Заключенные выживали, как могли: кое-где до сих пор вокруг дверного косяка торчат старые тряпки, которыми затыкали щели. От ворот ведет забор из колючей проволоки. Те люди, которые окончили свои жизни во время строительства трассы или тех, кого неизбежно, еженощно, расстреливали охранники, а также тех, кого скосил голод, хоронили прямо под строящейся дорогой.

Человеческие останки – фундамент для этой трассы. Ее протяжность ровняется 1600 километрам. Шансов на побег людям не давала как отдаленная территория, так и голодные медведи этой глуши. Сталина жители России почитают, как того, кто привел людей к победе во время Второй мировой войны. Ужасно обнаруживать доказательства существования подобных лагерей, в которых, как гласит одна поговорка, половина людей сидела, а вторая половина их охраняла.

После смерти Сталина, Никита Хрущев принял все меры для того, чтобы покончить с деспотией бывшего руководителя. Поэтому в 1950 годах большая часть подобных лагерей была закрыта. Стоит отметить, что на сегодняшний день Хандыга обязана своим существованием ГУЛагу, поскольку поселок появился после  того, как в 1939 году на этой территории появились первые лагеря. Сегодня Хандыга представляет собой запущенный поселок, находящийся на грани упадка.

Местные жители не хотят вспоминать о прошлом, даже не возведен памятник в честь жертвам ГУЛага на территории. Правда, был один частный музей, но и он не так давно закрылся. Альбина Николаевна, преподаватель истории в местной школе, говорит, что примерно 800 тысяч человек прошло по «дороге на костях» в лагеря. А сама же дорога строилась, чтобы пролетарское государство имело возможность добывать драгоценный металл – золото. Естественно, оно также добывалось заключенными.

57-летняя преподавательница рассказывает, что в самом начале планировалось строительство железной дороги, но из-за начала войны планы поменялись, и началась стройка трассы. Так, в 1941 году и начались адские работы. Вначале работали политические заключенные, но очень скоро к ним присоединились те, кто был на территориях, оккупированных немецкими захватчиками.

Были там и простые граждане, которые осмелились выступать против программы Сталина, защищая свои земли и свое хозяйство. Были среди них и преступники. В те времена можно было получить срок в 10 лет только за воровство. Заключенные трудились как на стройке дороги, так и на рудниках. Последним приходилось намного тяжелее, поэтому и погибали они огромными количествами.

Условия труда были просто ужасными: зимой температура опускалась до 60 градусов по Цельсию, а летом достигала 40 градусов жары. Помимо погодных условий трудностей хватало: рабочий день длился 15 часов, питание было жалкое: пустая каша да кусочек хлеба. Люди умирали от голода. Да и антисанитария была ужасная, поскольку лагеря окружали одни болота.

Неподалеку от Хандыги, на восток, в 60 километрах, есть поворот на село под названием Тополиное. В этом месте располагается не меньше дюжины подобных лагерей. Был там и один женский. В 1951 году заключенные построили мост через реку Менкуле. Его заменили на новый в 2008 году. Рядом с мостом можно увидеть монумент в виде креста, который установили в честь российских мостостроителях 1937 – 2008 годов. Однако нигде не упоминается о лагерях.

По «дороге на костях» можно добраться в поселок под названием Теплый Ключ. В этом поселке есть небольшой музей, повествующий о лагерях. Есть и карта, на которой отслеживается строительство таких лагерей во времена правления Сталина. Только представьте: 6000 человек было заключено в подобных местах в 1930 году. А вот уже на момент смерти Сталина, в 1953 году, заключенных насчитывалось примерно 12 миллионов. Силами зеков возвели и сам поселок Теплый Ключ, и маленький аэропорт, который служил американцам, поставляющим российской армии воздушную военную технику во времена Второй мировой войны.

Можно сказать, что Магаданская трасса – самое крупное кладбище. Ежедневно во время строительства погибало минимум 25 человек. По сей день на поверхности появляются человеческие останки. Работники музея делают все возможное, чтобы сохранить хоть какую-то память об этих несчастных людях. Стоит отметить, что в работе принимали участие не только взрослые, но и дети 12 лет. Хранительница этого музея, Надежда Наерханова говорит, что ее дед работал охранником на одном из лагерей. Дед не особо любил рассказывать о тех временах, но постоянно упоминал о том, что эти места были хуже ада: люди мучились не только от холода, но и от голода.

http://globalscience.ru/article/read/25926/

February 9, 2015 Posted by | 58.pants, gulags, nāves nometnes, PSRS, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Mūsdienu staļinisti ņirgājas par latviešiem – komunistiskā genocīda upuriem

Krievijas staļinistu izdevums Су́ть вре́мени publicējis rakstu, par Vjatlagā ieslodzīto un nobendēto latviešu piemiņas saglabāšanas centieniem “Lauru vainags fašistam Stradiņam“, kurā attaisnoti staļiniskie noziegumi un tiek apgalvots, ka ieslodzītie bijuši “fašisti”, kuri šo sodu pelnījuši.

Krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


P.S. Materiāli par Vjatlagu: Nāves nometņu grupa Vjatlags
Fragments no Vjatlagu pārdzīvojušā Artura Stradiņa dienasgrāmatas grāmatā “ĒRKŠĶAINĀS GAITAS”

Ekspedīcija ‘Vjatlags – Usoļlags.
Šajā ekspedīcijā 1995. gadā tika apsekotas vietas, kur gāja bojā tūkstošiem 1941. gadā aizvesto latviešu. Alfreda Puškevica sarakstītā ekspedīcijas dienasgrāmata.
Krusti izsūtījuma zemē  
Raksts “Dienā” par filmu “Ekspedīcija Vjatlags – Usoļlags”

Viktora Berzinskiha grāmata par Vjatlagu, krievu valodā DOS kodējumā
Vjatlagā nonāvēto saraksti
47 Latvijas pilsoņi, kam nāves sods nošaujot izpildīts Kirovas cietumā 1941.g. 10. novembrī
(A – K). Saraksts (Cyr. DOS)
Šī saraksta tulkojums latviešu valodā

Vjatlagā nonāvēto 437 Latvijas pilsoņu saraksts (Cyr. DOS)

Nr. 1 līdz 107. Ābele – Vīksna
Nr. 108 līdz 224. Virsaitis – Joffe

Nr. 225 – 324. Kažoks – Kušķis

Nr. 325 līdz 406. Lavenieks – Mutils

Nr. 407 līdz 437. Napoets – Ošups

Vjatlagā nonāvēto 143 etnisko latviešu un Latvijā dzimušo saraksts (Cyr. DOS)

Nr. 1 līdz 106. Ābols – Kuks
Nr. 107 līdz 143. Lagzdiņš – Murevičs


strad-vjatlags

Лавровый венок фашисту Страдиньшу

Июньскую депортацию латышская сторона сегодня всячески пытается представить актом геноцида. Эти попытки неубедительны для начала уже потому, что депортировано было 15 тысяч человек, то есть 1 % населения Латвии, что никак геноцидом не назовешь
Тема «двух тоталитаризмов», уравнивающая фашизм и коммунизм и давно развиваемая западными идеологами (начиная с Ф. фон Хайека, Х. Арендт, и К. Поппера), сегодня агрессивно навязывается российскому обществу, и прежде всего, через культуру.

Так, с июня 2013 года и по сей день в Москве и по всей стране играется спектакль «Вятлаг», поставленный кировской «Драматической лабораторией Бориса Павловича» (на момент постановки Павлович был советником по культуре кировского губернатора Никиты Белых) на паях с московским «Театром.doc» (театральным рупором «Мемориала»).

Черная комната. За столом сидит очень интеллигентный латыш. Латыш, вынимая из шкатулочки бумажечки, читает всякие ужасы про советскую власть. В одной комнате с латышом молодая женщина. Она истово ему внимает. Это жена латыша, ожидающая его в Латвии. Жена латыша поет песни: грустно — латышские и развязно — русские. Оба, и латыш, и его жена, при этом пропагандируют еще одного «истинного страдальца» — арестованного по Болотному делу Леонида Ковязина. (Актриса — жена этого самого Ковязина, и кассовые сборы за спектакль передаются в пользу новоиспеченного «страдальца»…)

Вышеупомянутый интеллигентный латыш, точнее его прообраз, — это фашист и сознательный сторонник немцев Артур Страдиньш, отсидевший срок в кировском Вятлаге. Сидя в лагере, он писал дневник на бумаге от папирос (папиросы ему выдавали ошибочно, принимая его за курящего, — не правда ли, трогательная деталь, свидетельствующая о «подлинных зверствах» над узниками?)

Дневник Страдиньша с хвалебным предисловием был издан Виктором Бердинских, бывшим научным руководителем диссертации вышеупомянутого губернатора Белых. По рассказу режиссера Павловича, Бердинских сам пришел к нему, принес изданный им дневник и предложил снять спектакль.

Спектакль широко показывается не только в Кирове, но и по всей России — и, в том числе, детям.

Кроме того, в феврале 2014 г. стало известно, что по дневнику Страдиньша начались и съемки фильма под разрывающим душу названием «ГУЛАГ. Дневник до востребования».

Между тем, среди реальных записей реального Страдиньша есть и такая, предельно откровенная, посвященная отбывавшим срок в Вятлаге латвийским послам: «Страшно подумать, что эти люди, занимавшие раньше высокие посты, сидели рядом с Гитлером и Мусоллини, удостоены такой судьбы…». Правда, в спектакле данную запись не зачитывают.

В дневнике Страдиньша также постоянно прослеживается радость за победы фашистов и горечь от побед Красной Армии:

«Говорят, что немцы взяли Ленинград и нас скоро освободят».

«Рассказал о «печальном известии» (но мы это восприняли с радостью), что немцы взяли Харьков».

«Если кто приносит хорошее известие, мы говорим — хорошие витамины».

«Много новых «витаминов», говорят, что немцы в 150 километрах от Москвы (ее называем большой деревней). Тогда будем на свободе».

«Бутане рассказывает, что ему говорили заключенные, которые слышали от «свободных» за зоной, что Россия еле дышит, Германия ее победит. Это хорошие «витамины».

«По радио сообщают, что взяты Орел и Белград. Немцев гонят назад. Нам, заключенным, эти известия никакой радости не обещают».

Но и эти «витаминные» рассуждения, как ни странно, со сцены не зачитывают. Вот уж, воистину, цензура у либералов!

А ведь как Страдиньшу было не горевать о поражении «сиживавших рядом с Гитлером и Муссолини» латышских послов и не ликовать в связи с успехами вермахта! Ведь Страдиньш — командир роты Екабпилского полка «Айзсаргов». А эта военизированная организация непосредственно участвовала в военном перевороте 1934 г. в Латвии и привела к власти фашистского лидера Карлиса Ульманиса.

Естественно, в современной профашистской Латвии время правления Ульманиса считается «порой истинной демократии», а айзсарги — «героями». На самом же деле айзсарги были ничем иным как аналогом штурмовых отрядов НСДАП. И этот факт не могут не признавать даже такие либеральные историки, как, например, Юлия Кантор. На следующий день после переворота айзсарги устроили в Риге «истинное демократическое» большое «аутодафе» по примеру нацистов: на кострах жгли книги, объявленные запрещенными. С первых же часов правления Ульманис объявил военное положение, растянувшееся на 6 лет — в стране были запрещены все политические партии, публичные демонстрации и выступления. 10 тысяч «инакомыслящих», арестованных во время переворота Ульманиса, были отправлены в концлагеря. Во время войны большое число айзсаргов пополнило латышскую «вспомогательную полицию» и «добровольческие» легионы СС. С особой жестокостью и рвением, удивлявшими даже немцев, латышские добровольцы уничтожали местных евреев и коммунистов. Согласно данным историка Андреаса Эстергалиса, выпустившего в США книгу «Холокост в Латвии», только за пару первых недель войны, еще до прихода немцев, в Латвии было убито 23 тысячи евреев.

Правда, сам герой кировского спектакля Страдиньш накануне прихода в Латвию немцев, в июне 1941 г., был депортирован в рамках советской операции по выселению антисоветского, уголовного и социально опасного элемента, призванной обезопасить территорию в преддверии войны с Германией. Выселяли сторонников фашистского правительства Ульманиса, наполненного, по донесению не только советской, но и всех европейских разведок, немецкой агентурой.

Июньскую депортацию латышская сторона сегодня всячески пытается представить актом геноцида. Эти попытки неубедительны для начала уже потому, что депортировано было 15 тысяч человек, то есть 1 % населения Латвии, что никак геноцидом не назовешь. Согласно сведениям, содержащимся в адресованной Сталину докладной записке наркома госбезопасности Всеволода Меркулова, депортации подлежали члены фашистских и антисоветских националистических организаций, крупные чиновники бывшего правительства, уголовники, руководящий состав полицейских, жандармов, тюремщиков, а также рядовые полицейские и офицеры армии, на которых был компрометирующий материал. Кстати, и сделанный Страдиньшем портрет заключенных Вятлага полностью совпадает с запиской Меркулова — это бывшие крупные чиновники прошлого правительства, полицейские, айзсарги… То есть речь шла об идейных фашистах, потенциальных пособниках немцев.

Итак, командир роты Екабпилского полка «Айзсаргов» Страдиньш был осужден, как член военизированной фашистской организации, по статье 58–11 «за подготовку или совершение контрреволюционных преступлений» и выселен из Латвии. А потому не сумел принять участие в зверствах фашистов. Вместо этого он работал в советском лагере, внося вместе с другими заключенными свой вклад в Победу над фашизмом (а в 1964 г. благополучно вернулся с женой к себе в Латвию)…

Такой разворот событий явно не устраивает кировского губернатора Белых и его окружение. И тут просто необходимо сказать несколько разъясняющих слов об особой любви бывшего члена СПС и соратника Навального к теме Вятлага и латышским фашистам.

Свою диссертацию в 2010 г. Белых посвятил Вятлагу. Выбор темы он объяснял своим давним сотрудничеством с музеем «Пермь-36». (Недавно этот окормляемый «Мемориалом» фальсификационный музей был более чем заслуженно лишен госфинансирования). Текст диссертации Белых почти полностью «позаимствовал» из работ собственного научного руководителя Бердинских и кировского историка Владимира Веремьева. Однако Бердинских не осудил плагиатчика, а Веремьев даже написал официальное письмо на тему о том, что никаких претензий не имеет.

В преддверии Дня Победы, 26 апреля 2011 г., Белых вместе с латвийским послом Эдгаром Скуей возложили цветы перед крестом, воздвигнутым в честь заключенных в Вятлаге бывших латышских фашистов, коллаборационистов и эсэсовцев с надписью «Гражданам Латвийской Республики — жертвам коммунистического террора (1941–1952). Латвия 1995». Белых при этом врал в своем ЖЖ: «Надо сказать, что в Вятлаге погибли те, кого принято называть «цвет нации», интеллектуальная, культурная, политическая элита Латвии».

Между тем, ранее Белых в своей статье «Латышский след в Вятлаге НКВД-МВД СССР» честно признавал, какой именно контингент поступал в лагерь из Латвии после войны: «1945–1955 годы. Вновь — поступление в Вятлаг массовых этапов с «латвийским спецконтингентом»… В «категорийном» их составе преобладают: в 1945 году — выявленные на ранее оккупированных нацистской Германией и ее союзниками территориях так называемые «коллаборационисты» («лица, служившие в специальных воинских формированиях вермахта и СС», «полицейские», «пособники оккупантов» и т. п.); в 1946 году и в последующее время — «участники националистического антисоветского подполья» на территории Латвии, «члены националистических бандитских формирований», «бандпособники» и члены их семей».

Сказав о Белых, необходимо сказать немного подробнее и о его приближенном, историке Веремьеве, подарившем губернатору диссертацию. Веремьев — подполковник МВД и бывший сотрудник Вятского управления лесных исправительно-трудовых учреждений (позднее название Вятлага), занявшийся на пенсии разоблачением его «ужасов».

Весьма показательно то, как Веремьев сравнивает Вятлаг и Бухенвальд: «…Обе карательные системы (сталинско-гулаговская и нацистско-концлагерная) при всех внешних модификациях действовали с равнозначной расчетливой бесчеловечностью. При этом советская система (с точки зрения «убойной силы») в сравнении со своим германским аналогом по некоторым параметрам демонстрировала даже более высокую «эффективность». Веремьев также осмелился утверждать, что смертность в Бухенвальде была де «меньше», чем в Вятлаге.

Данные наглые заявления Веремьева, как и вообще тезис о том, что советская система была якобы не только «такая же», а «хуже» гитлеровской, весьма любы сегодня нашим либералам. А потому в следующей части статьи мы перейдем к подробному сравнению (в том числе и по реальным, а не фальсифицируемым Веремьевым цифрам смертности) немецкого концлагеря для уничтожения Бухенвальд и советского исправительного лагеря Вятлаг. Не обойдя при этом, конечно, вниманием и ужасающие латышские концлагеря времен фашизма, — такие как Саласпилс.

Но, перед тем как начать обсуждать эти данные, вопиющим образом несоответствующие всему, что излагается в либеральных мифах о советских лагерных ужасах, обратим внимание читателя на одно уже достаточно очевидное обстоятельство. Нынешние либерал-переписчики истории (от «Перми-36» до Бердинских-Веремьева и Ко) с удивительным постоянством выбирают именно тех фашистских «героев», которым очень даже есть что инкриминировать в плане сопричастности нацистским и даже эсэсовским преступлениям. Случайность ли это — или сознательная реабилитация фашизма?

30 октября 2014 года, то есть буквально на днях, влиятельный американский интернет-журнал «Slate» опубликовал статью французского политолога Филиппа де Лара, нагло заявившего, что пока над Россией не будет проведено Нюрнберга, она «не станет нормальной страной». При этом поддержка Россией уничтожаемого киевскими бандеровцами мирного населения Донбасса расценивалась де Лара как возрождение «призрака СССР». То есть белое откровенно называется черным, а черное — белым.

Эта статья де Лара — лишь капля в море публикаций, в буквальном смысле являющихся антисоветскими, а на самом деле имеющими, конечно же, фундаментально антироссийскую направленность. Интересно, когда это поймут те наши патриоты, которые до сих пор считают для себя возможным сочетать патриотизм с тем градусом антисоветизма, который на практике является только их лептой в осуществление этого самого Нюрнберга-2.

Антисоветская фальсификация истории, призванная уравнять советизм с нацизмом и разрушить страну с помощью десоветизации а-ля Нюрнберг, началась отнюдь не вчера. Она весьма многолика и разнокачественна. И включает в себя наравне с другими тему советских лагерных ужасов. Которые, как хотят доказать антисоветские фальсификаторы, были еще более ужасны, чем ужасы нацистских лагерей. А значит, даешь антисоветский «Нюрнберг»!

В числе советских лагерных ужасов почетное место занимают ужасы Вятлага. На Западе эти ужасы стали обсуждать/пропагандировать еще в советское время.

В 1973 г., когда нынешний разоблачитель Вятлага Веремьев еще мирно работал на советскую власть, во Франции вышла книга эмигранта Дмитрия Панина, сравнившего Вятлаг с фашистскими концлагерями: «Человек в Вятлаге буквально за две недели мог превратиться в доходягу. Там, где не было газовых камер, убивал холод, голод, болезни и непосильный труд. Газ там заменялся: ничтожным пайком; отсутствием лагерной одежды; абсолютно невыполнимыми нормами выработки; расстоянием до места работы в 8–9 километров по заснеженной целине; страшными морозами по 35 градусов; работой без выходных дней; полчищами клопов, а нередко и вшей; холодом в бараках».

Кто такой этот Панин, посмевший так запросто приравнять газовые камеры к длинному пути до места работы и к работе без выходных?! (Что, кстати, вранье, один выходной в неделю в Вятлаге был.) Выходец из дворян и рьяный антисоветчик, Панин был арестован в 1940 г. В лагерях он стал ближайшим другом главного мифотворца и спецпропагандиста Солженицына (и позже прототипом его героя Сологдина). После освобождения Панин отправился в эмиграцию, где был тепло принят Папой Римским Павлом VI, — после чего запросто перешел из православия в католицизм. (Роль католического Рима в развитии диссидентства в СССР вообще заслуживает отдельного внимательного рассмотрения.) Биографию Панина гармонично дополняют его воспоминания об ожидании Гитлера: «Когда в ночь на 23 июня все вскочили с нар, разбуженные бешеной пальбой из зениток, многие из нас поздравили друг друга с началом войны. Были и такие, кто сидел, повесив нос. Произошло расслоение… Я и мои единомышленники верили в освобождение. Никто из нас не мог допустить, что немцы явятся не как освободители, а как завоеватели». Отметим, что ожидания прихода Гитлера диссидентом Паниным полностью повторяли мечты его вятлагского альтерэго — фашиста Страдиньша…

Итак, омерзительный миф о схожести нацистских и советских лагерей — весьма давний продукт западной пропаганды.

Какова же была реальность?

Начнем с того, что лагерная реальность всегда ужасна. И мы никоим образом не хотим представлять советский ГУЛАГ как разновидность социально-реабилитационного санаторного центра. Повторяем, любая лагерная реальность ужасна. И советская, и английская, и американская, и японская. Но ужасы нацизма носят особый характер. И именно для того, чтобы это никогда не забывалось, а не с другими целями, мы вынуждены проводить определенные сопоставления, оговаривая, что любая человеческая жизнь бесценна, что неизбежное в лагерях обесценивание человеческой жизни не может и не должно воспеваться. И что если бы не такие, как де Лара, то мы, возможно, и не стали бы взвешивать на весах большие или меньшие жестокости, творимые в тех или иных лагерях. Но мы просто обязаны это делать.

И потому сообщаем, что нацисты прежде всего первыми в мире придумали лагеря смерти. В основной части Освенцима не было даже бараков для жилья, там только уничтожали, в том числе тысячи малолетних детей. В лагеря помещали без суда и следствия для быстрого уничтожения как политически «лишних» отдельных людей, так и целые народы — евреев, цыган, славян…

Но и другие нацистские лагеря, такие как Бухенвальд, не будучи, как Освенцим, лагерями смерти формально, были ими по существу. Основными методами убийства тут служили бессмысленный изнурительный труд, голод, болезни и пытки. Непригодных к работам отправляли в Освенцим и другие лагеря для быстрого уничтожения.

В СССР никогда не было лагерей для уничтожения. В советских лагерях никогда не казнили детей. Заключенные советских лагерей (в том числе арестованные пособники фашистов) работали на фронт, а затем на восстановление разрушенного войной советского государства. Заключенных не пытали и не доводили побоями до рабского состояния.

Фашистский лагерь Бухенвальд, который мистификатор Веремьев осмеливается сравнить с Вятлагом… Здесь, как и в большинстве других немецких лагерей, людей уничтожали при помощи голода, дизентерии, ужасных условий труда и постоянных издевательств охранников-эсэсовцев. Большая часть смертей происходила от избиений. На узниках Бухенвальда проводились медицинские эксперименты. Жена коменданта лагеря надзирательница Ильза Кох лично отбирала заключенных с татуировками, чтобы из содранной с них кожи изготавливать «сувениры» для охранников и высокопоставленных посетителей — абажуры и книжные переплеты. На момент освобождения лагеря в 1945 г. в нем находилось 904 ребенка, младшему из которых было 4 года.

Для сравнения. В Вятлаге за факты грубого обращения охранников увольняли и заводили на них уголовные дела (что не может не признавать даже главный демонизатор лагеря «историк» В. Бердинских). Характерно, что бывший фашист-айзсарг Страдиньш в Вятлаге, как следует из его дневника, ни разу не был свидетелем насилия охранников над заключенными и сам никогда не подвергался пыткам и избиению с их стороны.

Основной причиной смертей в Вятлаге во время войны, действительно, был голод в условиях суровой зимы. В самые тяжелые военные годы до 1944-го Вятлаг был фактически на самообеспечении, продуктов питания и одежды не хватало. Однако в это время вся страна голодала и работала с надрывом. Смертность среди местных жителей, вольнонаемных работников лагеря была также высока.

В Бухенвальде узники жили в деревянных бараках, мало пригодных даже для скотины, неотапливаемых, тесных и переполненных, без умывальников и туалетов. Им было запрещено свободно передвигаться по территории лагеря и разговаривать друг с другом. Спали на голых досках. Невозможность помыться и сменить одежду вызывала высокую смертность от дезинтерии.

В Вятлаге заключенные жили в отапливаемых бараках, периодически подвергавшихся дезинфекции, посещали баню. Разрешалось покупать продукты питания и вещи у местных жителей (так, Страдиньш менял на хлеб и вещи табак, который ему выдавали по ошибке). Личные вещи можно было сдавать в камеры хранения. Они не разворовывались охранниками. Заключенные ходили друг к другу в гости в соседние бараки, устраивали лекции на бытовые темы, читали газеты и книги, вели переписку и получали посылки.

В Бухенвальде работали, в основном, на строительстве дорог и зданий, а также в каменоломне, где было особенно тяжело. В каменоломню намеренно отправляли больных из лазарета, которые чаще всего не доживали до конца рабочего дня. Евреев охранники запрягали в тяжелые повозки и погоняли палками.

Вятлаг внес немалый вклад в дело помощи фронту. Заключенные занимались заготовкой леса, производством пиломатериалов, шпал и сопутствующей лесопродукции, необходимой для фронта. Причем, вместе с ними в тех же условиях работали и мобилизованные военкоматами местные жители, в основном женщины.

Для заключенных устанавливались четкие нормы выработки, различные для разных категорий. За выполненную работу выплачивалась зарплата. Труд стимулировался размерами выдаваемых продуктовых пайков.

Страдиньш в своем дневнике часто жаловался на тяжелые условия труда. Но при этом известно, что заключенные, хотевшие помочь в борьбе с фашизмом, развернули в Вятлаге широкое движение за высокую выработку для обеспечения фронта лесопродукцией.

В Бухенвальде старики, инвалиды и дети работали с той же нагрузкой, что и другие. В лазарете концлагеря больных били надзиратели и обкрадывали санитары-уголовники. Евреев лечить запрещалось.

В Вятлаге ослабленные заключенные направлялись в «слабосилку» на легкие работы со сниженными нормами выработки. Инвалиды либо направлялись на легкую работу, либо освобождались от нее вовсе. Заключенные постоянно проходили медицинские комиссии. В случае болезни можно было без особой сложности получить у врача освобождение от работы, лечь в стационар, получать лечение и повышенное питание.

В 1944 г. в Вятлаг пришел новый начальник А. Кухтиков, путем жестких мер наладивший обеспечение лагеря основными продуктами питания и предметами первой необходимости. Увеличился паек, начала выдаваться одежда. Веремьев так и вовсе описывает удивительные вещи, оговаривая, что после 1944 г. в Вятлаге были организованы музыкально-драматический театр и художественно-промышленная мастерская, «получили масштабное развитие такие экзотические для здешних мест отрасли сельского хозяйства, как садоводство и цветоводство: на нескольких гектарах были разбиты яблоневые сады, ягодники и цветники, в теплицах выращивались дыни и арбузы, на специальных участках отрабатывалась агротехника получения рекордных урожаев картофеля и овощей (томатов, огурцов и др.)». И впрямь, ужасы кровавого ГУЛАГа — «налицо»!

Цифры погибших постоянно мистифицируются.

В реальности в нацистских концлагерях за 12 лет было уничтожено около 12 миллионов человек.

В ГУЛАГе же за 20 (!) лет, с 1934 по 1954 г., умер 1 миллион заключенных.

Однако современные мистификаторы умело подтасовывают факты. Так, Веремьев утверждает, что в Бухенвальде погибло 33 тысячи человек, используя только донесения канцелярии концлагеря. Между тем, исследователям давно известно, что реальное число погибших там составляет 56 тысяч человек (не считая высланных для уничтожения в лагеря смерти).

Для сравнения в Вятлаге за 19 (!) лет его существования умерло 18 тысяч человек. При этом если в самые тяжелые военные 1942–1943 гг. смертность достигала 30 %, то в 1940 и в 1945 гг. — менее 5 % (о чем, конечно, мистификатор Веремьев умалчивает).

И хотя 30 % — это страшные цифры, очевидно, что голод и высокая смертность в Вятлаге были вызваны войной, а не стремлением руководства уничтожить как можно больше заключенных, как в фашистском концлагере.

Особое место среди фашистских концлагерей занимает латышский лагерь смерти Саласпилс, о котором необходимо сказать отдельно. За 3 года в Саласпилсе было уничтожено 53 700 человек. Детей использовали как доноров крови, отчего они быстро умирали. Были и другие методы уничтожения. Бывшие заключенные вспоминали: «Отобранных от родителей детей в возрасте до 5 лет поместили в отдельный барак, там они заболевали корью и массами умирали. Больных детей уносили в больницу лагеря, где их купали в холодной воде, отчего они через два–три дня умирали. Таким путем в Саласпилсском лагере немцами было умерщвлено детей в возрасте до 5 лет более 3 тыс. в течение одного года».

Охрану концлагеря нес, в том числе, Латышский легион СС, в который массово шли сотоварищи Стардиньша — айзсарги.

Так почему же сегодня так любят вспоминать Вятлаг и его «жертву»-айзсарга Страдиньша — и забывать об айзсаргах Саласпилса? Почему французский политолог, хладнокровно глядя на уничтожение киевскими бандеровцами мирных жителей Донбасса, призывает Россию покаяться?

Не потому ли, что западная элита и подтявкивающие им российские либералы уже давно в существенной степени приняли фашизм?

Противостоять новому мировому фашизму может лишь Россия — и лишь в том случае, когда русское общество сплотится вокруг антифашистских смыслов и ценностей. Такое сплочение и новое «расслоение» на приемлющих и неприемлющих фашизм, как и 22-го июня 1941 г. — неминуемо произойдет.

November 29, 2014 Posted by | 58.pants, Apmelojumi, Ekspedīcijas, genocīds, grāmatas, gulags, krievu impērisms, noziegumi pret cilvēci, nāves nometnes, piemiņa, PSRS, REPRESĒTIE, Staļins, Vēsture | Leave a comment

Par politisko represiju upuru piemiņu Krievijā

 Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Жертвы политических репрессий. Не помним?

Зачем вспоминать ошибки наших предков? Более того – эта память опасна, – скажут некоторые, – она способна сеять раздор в обществе, подогревая комплекс неполноценности, агрессию и тому подобное. Протоирей Игорь Прекуп объясняет, почему нужно помнить темные страницы нашей истории. День памяти жертв политических репрессий – это день всенародного опамятования, – говорит он.

Жертвы политических репрессий. Не помним?

Протоиерей Игорь Прекуп

Протоиерей Игорь Прекуп

На молодость моего поколения выпала перестройка – защитная реакция агонизирующей советской системы. Что грядут перемены, понятно было уже, когда к власти пришел Андропов, попытавшийся не только навести порядок в стране, но и предпринявший некоторые поползновения в области создания «новой информационной политики» (может, кто помнит телетрансляцию дискуссии представителей СССР и США?)

Однако «Архипелаг ГУЛАГ» можно было читать лишь тайком, чем мы, несколько студентов, и занимались в общежитии, проецируя на стенку через детский фильмоскоп негативную пленку с кадрами разворотов бестселлера Александра Исаевича и читая по очереди вслух, потому что глаза уставали. Реакция у нас была, в основном, одна: шок.

Это при том что мы еще до поступления в институт что-то слыхали о том, что Сталин – очень непростая личность, с которой связаны какие-то трагические эпизоды отечественной истории.

В школьном учебнике слегка упоминалось о ХХ съезде КПСС и его судьбоносных решениях, признавалось, что не все в процессе построения светлого будущего происходило в соответствии с заветами Ильича, но при этом, однако, подчеркивалось, что Партия, в отличие от некоторых оступавшихся и ошибавшихся ее руководителей, всегда держалась истинного пути…

Меня это повергало в ступор: а эта самая Партия из кого, собственно, состоит: не из тех ли самых, кто «ошибался»? Как это об организации со столь жесткой дисциплиной можно говорить абстрагированно от ее верхушки и солидарных с ней довольно многочисленных народных масс? Люди, состоящие в ней, стало быть, допускают ошибки, совершают ее именем преступления, а она вот ни при чем тут и все?!

Мне, тогда еще старшекласснику, виделась в этом какая-то логическая нестыковка: ведь, допустим, что «Мы говорим «Ленин», подразумеваем – «партия», мы говорим «партия», подразумеваем – «Ленин»», но КПСС как атеистическая организация не могла принять «ересь» загробной жизни и допустить реальное посмертное существование этого вурдалака с Красной площади, наполняющего партийный организм своим духом. Так о каких же «но Партия…» может идти речь?

Впоследствии, через несколько лет после описываемого нелегального чтения, читая святоотеческую и богословскую литературу, я понял, что коммунисты нагло «срисовали» эту идею с концепции Церкви в православной экклесиологии.

Но если Церковь как богочеловеческий организм, состоящий из грешников, которые своими падениями вольно или невольно оскорбляют святыню Духа, святится не святостью своих членов, а святостью своей Главы – Христа, и сущность ее пребывает святой, сколько бы в ней ни состояло, мягко говоря, неоднозначных личностей и какие бы мерзости ее именем ни творились, то для организации, не претендующей на мистическую сущность, такая апология – как корове седло. В общем, говоря словами одного старого знакомого: «Вот коммуняки… всё у Церкви содрали, только еще четки осталось позаимствовать: „слава КПСС, слава КПСС, слава КПСС“…».

Кстати сказать, нам историю КПСС в институте преподавал Арнольд Таккин, лекции которого временами производили впечатление реферата все того же «Архипелага» (1980/81 уч.г.!), с той разницей, что преподаватель приносил с собой вырезки из газет изучаемого периода и многое зачитывал оттуда.

Казалось бы, после этого (возвращаемся в общежитие на сеанс поочередного чтения запрещенной литературы) у нас уже была определенная психологическая подготовка, но, тем не менее, «Архипелаг» буквально раздавил нас в моральном плане. Открытие, что, как выразился один из нас, «это государство замешано на крови и грязи», было невыносимо тяжело.

Прежде мы думали, что проблема в Сталине и его личных ошибках, в злоупотреблениях конкретных «случайных в Партии лиц», и как-то легче жить было, а тут выяснилось, что даже сам «Железный Феликс», этот «Рыцарь революции», очень красиво писавший о «чистых руках, горячем сердце и холодной голове», а о любви – как прекрасно, тепло и трепетно!.. – этот человек, как минимум, покрывал разбойничество своих сотрудников, не говоря уже о его жестокости в уничтожении всех, чья жизнь попала под каток его системы (независимо от того, сознательные ли это враги революции или просто случайные заложники).

А спустя несколько лет после пережитого нами потрясения, понеслась перестройка: статья гения конъюнктуры Д.А. Волкогонова «Феномен Сталина» в «Литературке» (09.11.1987), пьесы и выступления Шатрова, возвеличивающего Ленина и тщащегося отмыть его идеи от якобы дискредитировавшего их сталинизма, публикации разоблачительных материалов в «Огоньке»… Родился даже анекдот, что перестройка – это спецоперация КГБ, чтобы исправить ошибки в 37-го, когда расстреляли не тех: вот теперь, дескать, уж точно будут знать, кого и за что.

Однако перестройка, начатая коммунистами, чтобы реабилитировать себя, возвысив образ Ильича, закономерно привела к тому, что мало-помалу (спасибо «гласности»!) из-под лучистой улыбки официальной «Ленинианы», стали пробиваться звериные черты этого «самого человечного из людей». Вспомним его «завещание», растиражированное в самом начале перестройки и противопоставлявшее узурпатору-Сталину верных ленинцев (особенно симпатичным смотрелся тов. Бухарин), которые продолжили бы дело вождя…

Но вот, властолюбивый маньяк помешал – это, как его принято было называть в советской историографии, «письмо к Съезду» закономерно проложило дорогу для обнародования другого его же «письма к Политбюро» от 19.03.1922 г., в котором он строжайше секретно («ни в коем случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе») предписывал:

«Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. <…> …Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше (курсив наш. – И.П.). Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Это 1922 г. И это – добрый «дедушка Ленин», который очень-очень любил детей и, не щадя живота своего, строил «светлое будущее». Так почему же у нас словосочетание «политические репрессии» до сих пор прочно ассоциируется со словом «сталинские»? Только ли потому, что масштаб избирательного геноцида развернулся именно при Сталине и достиг своего пика во второй половине 30-х гг.?

Почему, говоря о политике репрессий, подразумевают «сталинских», имея в виду период 1928 – 1953 гг.? Не потому ли, что мы по-прежнему мыслим в соответствии с (вроде бы…) давно канувшим в небытие курсом Истории КПСС? А не оттого ли, что отрицательно окрашенное понятие «политика репрессий» сформировалось в процессе осуждения контрреволюционной, как ее справедливо назвал Троцкий, деятельности Сталина, направленной на истребление коммунистической элиты?

Характерной чертой этого периода были не репрессии как таковые, а их направленность против товарищей по партии; не пренебрежение правом и законностью во имя политических целей (большевики этим занимались с самого начала), а смещение самих целей: отказ от идеалов революции во имя абсолютизации личной власти «отца народов».

Кого же следует считать жертвами политических репрессий? Помнится в начале перестройки очень много добрых слов было сказано в адрес ближайших сподвижников Ленина, переработанных в фарш сталинской репрессивной машиной, но особенно долго и усердно прославляли Бухарина. Сердце сжималось при виде фотографий его юной красавицы жены А.М Лариной, сделанных незадолго до его ареста, после которого и она была сослана, затем прошла через тюрьму и лагеря (скончалась в 1996 г.).

Итак, Бухарин – жертва политических репрессий? Человек, считавший диктатуру пролетариата «формой власти, наиболее резко выражающей классово-репрессивный характер этой власти» – жертва? Что ж, цитата из него же (просто в качестве информации к размышлению):

«Пролетарское принуждение во всех его формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человеческого материала капиталистической эпохи» (курсив наш. – И.П.).

Назвать «любимца всей партии» и ее «ценнейшего и крупнейшего теоретика», как его охарактеризовал Ленин, «жертвой» машины, которую он же и налаживал?.. Как-то странно, согласитесь.

Это напоминает случай с похожей «жертвой» среди профессуры ЛГУ послевоенного периода. Уж не помню, как звали того деятеля, но репутация у него была маниакального стукача. Рекомендовалось с ним не пересекаться в коридоре, потому что остановит, спросит имя и… напишет кляузу. Так вот этот тип однажды доигрался. Один из его учеников оказался достоин своего учителя и устроил ему «путевку на одну из элитных строек коммунизма».

Это случилось уже на исходе жизни Сталина, поэтому лагерной баланды профессор вкусил по самому минимуму, но самое комичное в том, что впоследствии на волне разоблачения культа личности он выступал с трибун и давал интервью, как его жертва!.. Что ж, формально, конечно, да, жертва, он ведь тоже пострадал от репрессивной машины. И все же…

Невольно вспоминается исторический анекдот. В Киеве есть улица Трехсвятительская. Это ее восстановленное название. Когда-то давно, еще 1919 г. ее назвали улицей Жертв Революции в память большевиков, которых вели по ней на расстрел. Однако в 1955 г. руководством была осознана некоторая двусмысленность этого названия (не о жертвах ли «красного террора» идет речь?), и она была переименована, казалось бы, куда уж конкретнее, в улицу Героев Революции. Но народ не проведешь! Отныне ее стали называть «улицей Жертв Героев Революции».

Помните кто, может быть, анекдот эпохи застоя, как студента на экзамене по научному коммунизму просят перечислить стадии социализма? «Ранний репрессионизм, поздний реабилитивизм и современный сюсю-реализм», – отвечает он.

Так вот давайте не будем забывать, что «поздний реабилитивизм» был уделом лишь тех, кто на самом деле ничего против советской власти не имел, а то и усердно служил ей. А сколько было загублено «поделом»?!.. Репрессии в отношении идейных врагов беззаконием не были, потому как на то они и советские законы, чтобы защищать завоевания революции от чуждых элементов. Репрессии – мера подавления и принуждения, осуществляемая как бы поверх закона, использующая закон для придания расправе правового имиджа.

Если исходить из норм социалистической законности, круг жертв политических репрессий останется тем же, что и в недалеком советском прошлом. Какова точка отсчета, каковы критерии для определения содержания и объема понятия «жертвы политических репрессий»?

Русский офицер, семью которого красные взяли в заложники, чтобы заставить его служить новой власти – жертва репрессий? – Да (сугубо личное мнение), и он, и его семья. Причем не только потому, что, спустя полтора десятка лет, если не раньше, он попадет в мясорубку, которую Сталин устроит командному составу РККА. Они жертвы уже потому, что репрессивная машина принудила их к предательству (ведь офицер должен был защищать свое Отечество любой ценой, а красные насаждали новое государство – явные враги, хоть и не внешние). И тем страшней, чем они меньше это осознавали.

А те выходцы из разных сословий, придерживавшиеся самых разных политических взглядов, которые попытались защитить Россию от совдепии, но, будучи преданы своим народом (в том числе и многими кадровыми офицерами, которые или увиливали от своего долга, или, будучи мобилизованы, недобросовестно его исполняли), они и члены их семей – жертвы репрессий?

А те, кто эмигрировал в надежде, что этот бред в России не может долго продолжаться, но жестоко ошиблись, и чья жизнь за границей превратилась в ад, они – жертвы репрессий? Их же никто не изгонял, они сами!..

А «мракобесы» всех религий, эти «попы-мироеды», ксендзы да пасторы, муллы да раввины и прочие ламы?.. Сколько их пострадало от большевиков – они жертвы? Все? Понятно, что те, кто был сослан, интернирован или казнен – включены в список. А вот те, которые выжили, через лагеря и ссылки не прошли – они как? Вопрос не риторический.

Очень модно стало на закате 80-х коситься в сторону духовенства РПЦ, когда иерархи РПЦЗ, решив, что пробил час церковного возрождения, под Русской Церковью, однако, понимая лишь свою структуру, начали усиленно «восстанавливать Церковь», открывая в СССР свои приходы и «просвещая» народ, что Московская Патриархия – это креатура ОГПУ, и только РПЦЗ сохранила каноничную иерархическую преемственность и чистоту веры дореволюционной Православной Кафолической Греко-Российской Церкви.

В призме этого взгляда, жертвами репрессий можно считать лишь тех, кто официально был подвергнут преследованиям, а прочие – колаборационисты, какие же это жертвы режима? Подумаешь, священник прослужил всю жизнь в ожидании провокаций, хулиганских нападений (а может, и не только в ожидании); и что с того, что не бросал своего служения, не уходил на светскую работу, но помалкивая и аккуратно соблюдая очерченные пределы возможностей, ежедневно нес свой пастырский крест, совершая храмовые богослужения и служа требы, ремонтируя дом Божий в условиях, когда местные чиновники искали любой повод, чтобы объявить его аварийным и закрыть; просто жил, одним уже своим видом возражая безбожной власти: «А Бог все же есть!» Он что, не жертва репрессий? А чем, как не репрессиями, были созданные советской властью, условия его жизни и служения?

И опять же, если вернуться к неоднозначности «заслуг», во-первых, можно ли, по совести, считать жертвой репрессий человека, который, мало того, что до лагеря созидал советскую систему (которая без таких «ингредиентов» как лагеря да психушки была просто невозможна), но и в лагере, и после него продолжал оставаться ее приверженцем? Жертва ли репрессий тот, кто «сгнил на зоне», то есть морально опустился ниже нижнего, разложился? А тот, кто выживал за счет своих ближних, а тот, кто стучал, а тот, кто… перечень конца-края не имеет. Да, а вот еще: кто, спасаясь от репрессий, отрекался от своих родных – они тоже принадлежат к этой категории?

А огромная масса людей, которые жили себе и жили, прямо под каток системы, вроде бы, и не попадая, но чье сознание поколениями подвергалось калечащему воздействию «метода выработки коммунистического человеческого материала», как изящно выразился Бухарин? Казалось бы, ну какие же они жертвы? Во-первых, они себя таковыми не сознают, причем некоторые из них еще и оправдывают репрессии, ностальгируя по советскому прошлому и чая реставрации тоталитаризма, а во-вторых, где же тут расстрелы, ссылки, изгнания?..

Думаю, уместно будет процитировать один очень полезный всем нам для размышления отрывок из статьи «Сталинская репрессивная политика в СССР (1928–1953 гг.): взгляд советской историографии»:

«Любые репрессии, – пишет ее автор М.Г. Степанов, – являются проявлением политического насилия. В типологии политического насилия у Ю. Гальтунга само насилие разделяется на два больших типа: прямое и структурное. Прямое насилие имеет не только точный адресат, но и ясно определяемый источник насилия. Структурное же насилие как бы встроено в социальную систему: „…людей не просто убивают с помощью прямого насилия, но также их убивает социальный строй“».

Да-да, убивать, не прерывая существования. Убивать в людях человечность в самом высоком смысле этого слова, потому что человек – венец творения и соединяющее звено двух миров: духовного и материального; он – личность, образ Божий.

«…Выражение по образу, – пишет преподобный Иоанн Дамаскин, – обозначает разумное и одаренное свободною волею; выражение же по подобию обозначает подобие через добродетель, насколько это возможно [для человека]».

Разум – непременное условие свободы, которую святитель Григорий Нисский так же рассматривает как существенное свойство человеческой природы (как черту образа Божия): «Одному из всех [человеку] необходимо быть свободным и не подчиненным никакой естественной власти, но самовластно решать [так], как ему кажется. Потому что добродетель – вещь неподвластная и добровольная, а вынужденное и насильное не может быть добродетелью».

Свобода – существенное свойство человеческого духа, который есть, согласно святителю Феофану Затворнику, «сила, от Бога исшедшая, ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой». Можно ее «ослаблять в разных степенях, можно криво истолковывать ее требования, но совсем заглушить ее нельзя, – пишет святитель Феофан. – Человек всегда свободен. Свобода дана ему вместе с самосознанием, и вместе с ним составляет существо духа и норму человечности (выделения наши. – И.П.). Погасите самосознание и свободу, – вы погасите дух, и человек стал не человек».

Кем и насколько это осознается – отдельный вопрос. Кто-то стихийно бунтует, интуитивно чувствуя ценность свободы. Однако порой, не умея распознать ее высшего смысла, впадает в рабство своей гордыни и, стараясь быть честным с самим собой, погружается в погибельный, но такой упоительный героический самообман…

Заблуждение на путях поиска истины – зло. Но изначальная настроенность, направленность против разума и свободы – это уже прямое посягательство на Божии дары, это богоборчество (в особенности отвратительное, когда совершается якобы во имя Божие), а человекоугодливый и малодушный отказ от этих даров, тем более, «богословски обоснованный» – богоотступничество.

Тоталитаризм – это диктатура лжи. Любой политический строй ею не брезгует, но для тоталитаризма характерен именно ее диктат. И чем она циничней, тем лучше; чем топорней и наглей она провозглашается, да еще и в глаза тем, которые точно знают, что это ложь, а также знают, что лгущий знает, что они знают, что он это знает, но не смеют возразить, обличить, а вынуждены делать вид, что согласны, постепенно начиная думать, что делать этот вид, в самом деле, правильно, а и не вид даже, но всерьез соглашаться с ложью – правильно, иначе – хаос и бунт, как известно, «бессмысленный и беспощадный»; чем покорность лжи «свободней», тем она сокрушительней для человеческого духа, тем убийственней для человечности.

Протоиерей Павел Солярский в «Записках по Нравственному Православному Богословию» пишет: «Каждый человек имеет естественное право знать истину, и никто не желает, чтобы другие перед ним лгали и его обманывали. Посему кто позволяет себе лгать перед другим, тот нарушает естественное его право на истину и обнаруживает недостаток любви и уважения к нему».

Свобода слова опошлена ее злоупотреблением – вместо свободы говорить правду, она порой становится прикрытием для пропаганды разврата, сеяния раздора, разрушения иерархического сознания, без которого не только Церковь или государство, но и никакое общество не в состоянии существовать.

Когда по причине упомянутого злоупотребления «гласностью» дискредитируется сама идея свободы, само понятие о достоинстве личности и ее естественном праве знать истину и говорить правду; когда из-за хаоса, смуты, порожденной демагогами, спекулирующими на естественном стремлении человека к свободе, люди начинают изнемогать от идейной неопределенности и от царящего беспорядка, тогда все большие обороты набирает тяга общества к «сильной руке», тоска по диктатору, который навел бы, наконец, порядок… Любой ценой, даже и ценой невинных жертв («лес рубят – щепки летят»), тем более легко готовы пожертвовать такой слабо укорененной ценностью, как свобода знать и говорить правду.

Следует отметить, что как тоталитарное, так и либеральное общества – оба стремятся к манипуляции общественным мнением, оба формируют всеми доступными средствами такое мировоззрение, которое выгодно правящим кругам.

Но сам по себе либерализм не лишает возможности знать правду и делиться своими взглядами, с какой угодно широкой аудиторией. Соблазняя множеством искусной лжи, не закрывает возможности приобщаться к правде. Но, кроме того, что вне тоталитарного общества человек имеет шанс услышать правду неудобную правящей касте, важнее всего, что он свободно и безопасно может себе позволить усомниться в истинности официальной информации.

Унижен человек, живущий в системе, построенной на лжи и насилии. Но крайне низок человек, в котором не вызывает негодования весть о том, что его обманывают.

День памяти жертв политических репрессий – один из инструментов опамятования, без которого невозможно переосмысление нашего общего прошлого и понимание настоящего, не говоря уже о перспективах построения будущего. Кто сказал, что историю надо уважать (подразумевая, что надо оправдывать все, что делалось нами в лице наших предков)? Уважать надо память праведников, чьи жертвы были принесены во имя достойных целей.

А историю надо просто хорошо знать, чтобы добрый пример вдохновлял, а дурной вразумлял. Народ – это коллективная личность, а никакая личность не должна закрывать глаза на свои грехи, если хочет очиститься от них и спастись. История – это память обо всей нашей непростой жизни, память, призванная служить спасительному покаянию.

Поэтому не надо бояться обнаруживать, помнить постыдное и осуждать зло. Не стоит опасаться, что на почве памяти о жертвах репрессий в обществе поддерживается очаг гражданской войны. Этого могут опасаться лишь те, кого совесть зазирает, но они, пытаясь заглушить память о преступлениях советской власти, инстинктивно поступают как преступники, заметающие следы, хотя в этом нет никакой практической необходимости: ведь никто никого ни на какой новый Нюрнберг не приглашает.

Напротив, этот день памяти не только не разъединяет общество, но он-то как раз и призван объединять все народы бывшего СССР, всех, независимо от вероисповедания и политических взглядов, потому что советский молох всех свел вместе и соединил, в том числе и некоторых палачей со своими жертвами.

Соединил не в том смысле, что примирил насильно (примирение – это дело свободного выбора) или по принципу «да мало ли, что было, давайте забудем». Все приобщились единой скорби, единому горю, в том числе и гонимые созидатели (непринципиально какого уровня) советской системы, которые, пожиная бурю, получили бесценную (и, как правило, неоцененную ими) возможность переосмыслить свою жизнь. Это наше прошлое, это память о катастрофе, растерзавшей наше Отечество, народ которого испытал на себе и прямое, и структурное насилие, будучи одновременно палачом и жертвой, преступником и потерпевшим, предателем и преданным.

И сегодня этот день – своеобразное место встречи всех, кто сознает нужду в покаянии, хочет примирения – но именно примирения, а не забвения поводов к раздорам; примирения, а не всего лишь перемирия; примирения, а не принуждения к лицемерному замалчиванию. Примирение возможно только после обличения, а лучше самообличения, то есть выявления всего чуждого, болезнетворного, чтобы вычистить это прежде, чем воссоединяться, иначе прежняя зараза возродится в воссозданном организме.

Здравая историческая память, называющая черное – черным, белое – белым, память о доблестном и постыдном, о том, что надо культивировать и о том, что необходимо вовремя распознавать (в себе и в обществе) и тщательно пропалывать – вот условие примирения современников, возрождения и единения нации, восстановления обновленной государственности.

Можно сказать, что День памяти жертв политических репрессий – это день всенародного опамятования и единения в скорби обо всех заблуждавшихся с обеих сторон, вольно или по недомыслию приближавших революцию или попустительствовавших ей, и прямо или косвенно пострадавших от советского режима.

Но опамятование – это не столько скорбь, сколько торжество в память тех, кого не сломили ни пытки, ни предательство самых близких людей, кто не озлобился, не опустился, но принял Промысл Божий о себе и переосмыслил всю прежнюю жизнь; и, конечно же, это прославление тех, в ком гонения выявили святость.

Опамятование – это восстановление точки отсчета в осмыслении своей истории, в историческом самопознании, это расчистка старого, но прочного фундамента, необходимая для возведения на нем нового здания.

October 30, 2014 Posted by | 58.pants, Krievija, piemiņa, represijas, Vēsture | Leave a comment

Gulagu priekšnieku personīgie teātri un simfoniskie orķestri

Staļina nometnes bija īstas valstis valstī. Pēc kara gulaga nometņi priekšnieki savos valdījumos izklaides un pretsiža dēļ organizēja teātrus un pat simfoniskos orķestrus. Simtiem tādas vietas visā valstī, miljoniem ieslodzīto aiz dzeloņdrātīm…

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Крепостной театр ГУЛАГа

Спиридон Леснов

После войны “граждане начальники” заводили в колониях даже симфонические оркестры

Сталинские лагеря были настоящим государством в государстве. Сотни объектов по всей стране, миллионы зеков за колючей проволокой… Кое-кто из начальников даже организовывал у себя в лагерях театры заключенных – для развлечения и для престижа. В числе самых замечательных ГУЛАГовских арт-коллективов театр, созданный после войны в Северном управлении лагерей железнодорожного строительства (СУЛЖДС). Автору этих строк довелось встречаться с некоторыми его участниками.

По зонам с мандатом

– В 1947 году меня перевели в воркутинские лагеря, в поселок Абезь, – вспоминал театровед Алексей Моров, угодивший за решетку по 58-й статье. – Там встретил старого знакомого – бывшего артиста Леонида Оболенского, который работал в клубе. Вместе с ним мы предложили главному местному начальнику, полковнику Барабанову, организовать настоящий лагерный театр. Идея сработала – Барабанов был заядлый театрал. Он подписал мне “открытый лист” – бумагу, разрешающую свободное передвижение в пределах зоны лагерей и дающую право отбирать среди контингента нужных людей. С таким “мандатом” я отправился по всем колоннам искать артистов и музыкантов для будущего театра…

Через некоторое время в барабановском театре насчитывалось более 200 человек: драматическая и опереточная труппы, симфонический оркестр, джаз.

– Народ подобрался разный. В лагерной оперетте пела Дора Петрова, бывшая когда-то солисткой императорского театра в Петербурге. Ее партнером по сцене стал Нодаров, солист Симферопольского театра, на свою беду остававшийся во время войны на оккупированной территории. А балетмейстером взяли Федора Редина, который до ареста работал с балетной труппой Большого театра. Среди музыкантов был пианист Всеволод Топилин – первый аккомпаниатор знаменитого скрипача-виртуоза Ойстраха: лагерным сроком ему аукнулось пребывание в немецком плену.

Примечательный оркестрант – Сенте Ласко, бывший сенатором в хортистском правительстве Венгрии. В свое время он освоил игру на виолончели, и в ГУЛАГе это хобби пригодилось опальному политику. Еще один непрофессиональный артист – певец Дмитрий Крайнов – профессор, доктор наук, которого природа наградила прекрасным басом. В 1941-м Крайнов угодил в лапы к немцам, сбежал, но получил от наших “органов” 10 лет “за измену родине”.

В драматической труппе работали несколько “радловцев”. Весной 1942 года театр Ленсовета во главе с Эрнестом Радловым эвакуировали на Северный Кавказ. Там артисты попали в плен, немцы вывезли их в Германию и заставили выступать в лагерях перед русскими переселенцами. Этот эпизод стал роковым: после победы все “радловцы” оказались в ГУЛАГе.

Воровской талант

Симфонический оркестр возглавил бывший дирижер Одесского театра Николай Чернятинский (его посадили за то, что во время фашистской оккупации оставался в городе и даже ставил там оперные спектакли). А эстрадными музыкантами руководил известный в СССР джазмен Зиновий Бинкин, который попал “в гости к Лаврентию Палычу” еще до войны.
Единственным уголовником в “артистической бригаде” был вор в законе Борис Вершковский, у которого обнаружился явный актерский талант. Боря поначалу никак не мог расстаться с блатными привычками. Да и на сцене порой чересчур увлекался. Мы однажды поставили отрывок из “Горе от ума”, где идет диалог Чацкого с Фамусовым. Так наш Борис, игравший Чацкого, в запале, вдруг отбросив авторский текст, виртуозно обложил Фамусова пятиэтажным матом! Зрители-зэки были в восторге от подобной импровизации.

Руководил театром Александр Алексеев – вольнонаемный режиссер, специально выписанный Барабановым с “большой земли”. Алексей Моров стал заведующим художественной и постановочной частью. А режиссировать постановки доверили другому отцу-основателю театра – Леониду Оболенскому.

– Он происходил из княжеского рода, считался одним из зачинателей советского кинематографа, дружил с Эйзенштейном, – вспоминала участница “барабановского театра” Зоя Марченко. – В свое время Леонид Леонидович вынужден был эмигрировать, но не выдержал разлуки с родиной и решил вернуться в Союз. Понимая, что в большевистской России его может ждать лагерный срок, специально целый год перед возвращением жил в монастыре, приучая себя к суровым лишениям.

“Вольняшки” – по билетам

Сначала зэковский театр работал в Абези. Позднее, когда Барабанова назначили начальником новой “великой сталинской стройки” – приполярной железнодорожной магистрали от Урала до Енисея, бригады артистов были переведены в Салехард, в Игарку, в поселок Ермаково (официально этот коллектив именовался Музыкально-драматическим театром культурно-воспитательного отдела управления строительством).
По воспоминаниям участников, “театральная шарашка” работала и перед вольной публикой, и перед заключенными. Время от времени грузились со всем своим реквизитом в специально выделенные вагоны и в сопровождении нескольких конвойных ехали на гастроли по лагерям строительства. Выступали обычно в больших бараках, отведенных под столовые. Зэки посещали культурное мероприятие бесплатно – их целыми бригадами приводили на концерт. А “вольняшки” и администрация лагеря должны были покупать билеты.

Полковник Барабанов свои творческие кадры ценил. Их кормили овощами, мясом из специального подсобного хозяйства, которое обслуживало только начальство Управления строительства. Жили “театральные” в особых бараках – более благоустроенных и не таких перенаселенных. А режиссерам, дирижерам выделили там даже отдельные комнатушки. Разрешено было не носить лагерную униформу, вместо нее по приказу Барабанова всем пошили костюмы и платья. Нескольким ведущим актерам “за ударный труд” приказом начальника был даже сокращен срок заключения на восемь месяцев.

На общие работы

Однако все эти льготы не давали никаких гарантий безопасной жизни. “Подводные камни” подстерегали “заключенных творческого труда” повсюду. Скажем, репетировали однажды фрагменты пьесы Островского “Без вины виноватые”, а какой-то бдительный товарищ из администрации усмотрел вдруг в названии спектакля крамольный намек. К счастью, в тот раз обошлось без ссылки руководителей театра на общие работы.
Очень непросто приходилось порой женщинам – актрисам и певицам “крепостного театра”. Эти красавицы вызывали повышенный интерес местного ГУЛАГовского начальства. Подобное внимание для некоторых кончалось “принудиловкой”: им приходилось становиться любовницами “краснопогонников”. А гордячки, которые отвергали подобные домогательства, рисковали быть переведенными на общие работы или даже вовсе лишиться жизни.

Лагерный театр просуществовал в СУЛЖДС несколько лет. Но после того, как со строительства был отозван на другую работу полковник Барабанов, судьба артистической бригады оказалась под угрозой. В 1952 году приказом нового начальника распустили опереточную труппу и симфонический оркестр. Часть заключенных из их состава отправили работать в обычные лагерные бригады. Лишь немногим повезло зацепиться за должности руководителей театральных и музыкальных кружков самодеятельности в местных домах культуры.

И так бывало

По нормам ГУЛАГа на каждого зека полагалось расходовать 1,5 копейки в день “на культурно-воспитательные нужды”. Эта мизерная сумма, будучи умножена на десятки тысяч обитателей лагерей, давала вполне весомый капитал. Часть его тратили, чтобы выписывать газеты в КВЧ, покупать карандаши и бумагу для оформления стенгазет, кумач для агитплакатов, а часть по приказу Барабанова расходовали на работу театрального коллектива.
Лидия Камышникова, вольнонаемная работница, назначенная замдиректора театрального коллектива, сумела “пробить” получение списанного оборудования и реквизита из Большого театра. В результате на северный “островок” ГУЛАГа прислали осветительные приборы и несколько ящиков со сценическими костюмами. На некоторых из них сохранились нашивки с именами прежних владельцев: “Лемешев”, “Козловский”…

Конвойные солдаты, сопровождавшие артистов-лагерников на гастролях, тоже участвовали в выступлениях. По прибытии на очередную зону они, переодевшись в штатское из запасов костюмера, по совместительству работали билетерами и даже статистами на сцене.

November 14, 2013 Posted by | 58.pants, gulags, nāves nometnes, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Vjatlagā ieslodzītā latvieša dienasgrāmatas

Režisora Boriss Pavloviča uzvedumā “Vjatlags. Artura Stradiņa dienasgrāmatas”, kas notiks  Permā, izmantotas Vjatlaga ieslodzījumu sistēmas pētnieka profesora V. Berdinska iegūtie dokumenti.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


В Доме актера прочтут дневники узника ВЯТЛАГА

16 ноября в Перми в рамках проекта «ПИЛОРАМА» состоится единственный показ спектакля Бориса Павловича «ВЯТЛАГ. Дневники Артура Страдиньша». В основе постановки лежат дневниковые записи латыша, который в 1941-50 годах содержался в одном из крупнейших лагерей системы ГУЛАГа, находившемся на территории Кировской области. Профессор Виктор Бердинский перевел дневники и передал их Борису Павловичу, который тогда руководил кировским «Театром на Спасской». Режиссер долгое время хранил эти записи у себя.– Они у меня лежали несколько лет. Потому что это документы и мне было непонятно что можно с ними сделать в театре. До тех пор пока тема политических репрессий не стала моей личной, пока моего актера и студента Леонида Ковязина не арестовали на Болотной площади, в связи с участием в митинге 6 мая, и вот уже полтора года он находится за решеткой. Записи человека, который без всякой вины находится в ужасающих условиях, оказались для меня личными. И я понял, что не нужно никакого театра, а нужно просто их читать. Чтобы люди слушали и узнавали о том, каково маленькому интеллигентному человеку находиться в экстремальных условиях.

В спектакле «ВЯТЛАГ» играет сам режиссер Борис Павлович и актриса Евгения Тарасова (жена Леонида Ковязина). Напомним, что показ спектакля состоится в Доме актера (ул. Ленина, 64) 16 мая в 18 часов. Вход свободный.



Par Vjatlagu: https://gulags.wordpress.com/?s=vjatlags

http://lpra.vip.lv/ekspedicijas.htm


Filma ar Vjatlagā ieslodzītā Jēkaba Graudiņa stāstījumu:

Jēkabs Graudiņš – viens no retajiem, kas pārdzīvojis ieslodzījumu Vjatlagā, liecina par baisajiem notikumiem šajās nāves nometnēs.

Filmēja Ingvars Leitis 1996.g. 28. augustā Viesturu pagasta «Īslīčos».

November 12, 2013 Posted by | 58.pants, Filmas, gulags, nāves nometnes, REPRESĒTIE | Leave a comment

Negribīgi atzīmējamā piemiņas diena

Represiju piemiņas diena Krievijā, kuru neatzīmē daudzi. Raksts angļu un krievu valodās.

A memorial day few Russians want to remember
Julia Reed in Moscow. “Business New Europe

“Who was killed in your family?” A man in a beret in his early 60s asked me as he joined the long queue of people. We were both attending the annual recital of the names of the victims of political repressions in Russia by the Solovetsky Stone in Moscow’s Lubyanka square, right next to what was the KGB headquarters. This stone was brought from the Solovki Islands in the icy seas off the far northern coast of Russia, where the first Gulag prison camp was opened in 1919. (Bizarrely, the RUB500 bank note pictures the island’s monastery.)

I wasn’t ready for this question since I somehow assumed that repressions should concern all members of the society and not just the families of the victims. Yet a large number of people in the queue held photographs of their loved ones. The man next to me had a small self-published booklet that contained photocopies of the verdicts and even names of the people who gave evidence or signed the papers that led to his father being executed and his older sister sent to Mordovia, one of the locations of the Gulag prisoner camps (and where until last week Pussy Riot leader Nadezhda Tolokonnikova was being held).

“Last year I waited for three hours,” said Arkady Grymov, 62. “It’s because many people do not just read out the names they are given (by the members of Memorial, a history preservation society that researches and archives information on repressions in the Soviet Union and about the Gulag system), but they also recite poems, make speeches and add the names of the victims they knew personally.”

Indeed, it seemed as if every third person that came to the microphone would call out the names of their family members. Along with each name came the age, occupation and date of the execution. The occupations were strikingly ordinary: worker, shopkeeper, janitor, guard, usher, vet, priest, secretary, low-level government employee. Some of them were junior NKVD (the Soviet secret police in the 1930s and 40s) officers. No famous names or important jobs.

“Perhaps you know somebody?” insisted the same man behind me in the queue. I realized that I could not think of anyone who I was certain was repressed, and this was telling of the environment of secrecy and avoidance that surrounded my Soviet upbringing.

Unwanted history

If you have never heard that October 30 is a memorial day to commemorate the victims of political repressions in Russia, you are not alone. In fact, only a fraction of Russians know. This is not surprising: not only does this date not come up in the top news of the state television channels, it hardly even makes it into the liberal internet news as a newsworthy discussion topic.

Yet just in Moscow there are archived records of 30,000 people killed between 1937-1938. Soviet leader Nikita Khrushchev’s landmark speech denouncing Stalin in March 1956 made the fact of repression in the USSR public and gave rise to the process of rehabilitation and release for the victims. The topic became widely publicized and debated again in the 1990s with the collapse of the Soviet Union, when even the ban on the Communist Party was being discussed but rejected by the Constitutional Court.

However, Russia’s mass media pay little attention to the subject. It is safe to say that today’s Russians have chosen to ignore the darkest days of their history. “My mother told me when I was 15 that my great grandfather was repressed during the war for wanting to build a church in his village, but I never gave it much thought because I was told that it was a regular event for such times,” says Natalia Belova, 35.

There are reasons for that. The current political climate does not favour any other view of the Soviet past other than as a period of heroism and dedication by the people. This year on the annual day when members of the public can come to the Solovetsky Stone to remember the victims, the state channels dedicated airtime to Putin giving out awards to distinguished members of society in the Kremlin Palace and to the celebrations of the 90th anniversary of the Komsomol (the youth division of the Communist Party of the USSR).

Soviet history is being rewritten in soft and warm tones, portraying life in the Soviet Union with its normal ups and downs, great enthusiasm and romanticism of large national construction projects involving the youth, with a strong emphasis on the real achievements of the “socialist paradise”: the rapid industrialization of the economy, the victory in World War II, and Yuri Gagarin’s first flight into space.

Unlike in Germany where there was an official denunciation of Nazism, Stalinism has never been officially denounced. Stalin is still largely perceived as an effective hardliner who won the war and built the nation and is, if not exactly a source of pride, at least not a source of shame either.

Even the families of the repressed continued to join the NKVD and write letters to “Great Comrade Stalin” in those days. The generation who are now in their 60s – the sons and daughters of those who lived under Stalin – still don’t see him as evil; the truth of his crimes and the revelations of this macabre period in the Russian history have not transformed their psyche. “Those who worked for NKVD had no choice, they were just recruited there. If they protested, they would be killed themselves. Such were the times – they were also the victims of the regime”, says Lyudmila Kozlova, 66.

Today’s older generations perceive Stalin as akin to Peter the Great or Napoleon: probably lacking some humane qualities, but a strong-willed patriot who did good things for the country.

Memorial holds tours of the sites in the centre of Moscow that are associated with Soviet terror. None of these places are known to the Russian public and only a few are on tourist maps, like the KGB building (which houses the successor FSB) or the Solovki Islands.

Tours that give an insight into the history of repressions are not routinely conducted in schools, institutions of higher learning or Moscow-awareness tours. What’s more, some of these buildings that should have become memorial museums, such as the Military Council of the Supreme Court of the Soviet Union, (where 31,456 people were executed in 1936-1938), have been privatized and turned into offices and commercial property.

Political repressions of today

This year’s memorial service at the Solovetsky Stone sparked a little more interest than usual from that small segment of the public concerned with the plight of the more recent political prisoners such as jailed oligarch Mikhail Khodorkovsky, his partner Platon Lebedev, the jailed members of punk rock band Pussy Riot, and the protestors arrested and imprisoned following the clashes with the police during the protests in May last year.

Stalin-style policies of sacrificing individuals for the sake of grand ideas or persecuting those who are seen as different have not only not been denounced, but have taken strong root in the Russian mentality and are silently accepted by the majority.

Human life continues to have little value in today’s Russia, much the same as it was under Stalin, and the judicial and prison systems have experienced little reform since the Gulag times. Prisons are still characterized by harsh, un-dignifying conditions and almost slave labour.

Putin is expected to endorse a new unified version of a Russian history textbook soon. One can only wonder if it is going to be history described from different points of view or continue the trend of emphasizing Russia as a “Great Country” and ignoring the suffering of its people.

“There is no family in Russia who have not been affected by the repressions,” says Irina Ostrovskaya of Memorial. Indeed, as I started writing this piece thinking that no one was affected by repressions in my family, I discovered that my great grandfather spent 10 years in jail, was released severely ill and was only rehabilitated in 1991, years after his death.


Памятная дата, которую в России хотят помнить лишь немногие

Джулия Рид (Julia Reed)

«Кого убили у вас в семье?» — спросил меня мужчина в берете, вставая в длинную очередь. На вид спросившему было немного за 60. Мы оба пришли участвовать в ежегодном мероприятии, в ходе которого у Соловецкого камня, стоящего в Москве на Лубянской площади — рядом с бывшей штаб-квартирой КГБ — зачитываются имена жертв политических репрессий. Этот камень был привезен с Соловецких островов, которые лежат в холодных морях у северного побережья России. Именно на них в 1919 году открылся первый лагерь ГУЛАГа. Как ни странно, на 500-рублевой банкноте красуется изображение расположенного на этих островах монастыря.

Я не была готова к этому вопросу — почему-то мне казалось, что репрессии должны заботить всех членов общества, а не только семьи жертв. Однако в очереди многие держали в руках фотографии близких. У мужчины, стоявшего рядом со мной, была небольшая самодельная брошюра с фотокопиями приговоров и именами людей, которые давали показания и подписывали бумаги, приведшие к тому, что его отца расстреляли, а старшую сестру отправили в Мордовию.

«В прошлом году я ждал три часа, — заявил 62-летний Аркадий Грымов. — Дело в том, что многие хотят не просто перечислить имена, которые им выдали (сотрудники «Мемориала», историко-просветительного общества, анализирующего и собирающего информацию о репрессиях в Советском Союзе и о системе ГУЛАГа), но и прочитать стихи, произнести речь или назвать имена жертв, которых они знали лично».

На самом деле, казалось, что примерно каждый третий из тех, кто выходил к микрофону, называл имена своих родных. Вместе с каждым именем звучали возраст, профессия и дата казни. Профессии были на удивление заурядными: рабочие, продавцы, дворники, сторожа, билетеры, ветеринары, священники, секретари, мелкие чиновники. Попадались и младшие сотрудники НКВД (советской тайной полиции 1930-х-1940-х годов). Ни известных имен, ни важных постов.

«Может быть, вы все-таки кого-нибудь знаете?» — продолжал настаивать мой сосед. Я поняла, что не могу вспомнить никого, о ком бы я могла с уверенностью сказать, что он был репрессирован, и это многое говорит об атмосфере скрытности и молчания, в которой проходило мое советское детство.

Ненужная история

Если вы никогда не слышали, что 30 октября в России отмечается день памяти жертв политических репрессий, то вы не одиноки. Фактически об этом знают лишь немногие из россиян, что, в общем, не удивительно: эта дата не только не упоминается в числе главных новостей на государственном телевидении, но и не считается важной темой для обсуждения на либеральных интернет-сайтах.

При этом только в московских архивах хранятся записи о 30 тысячах людей, расстрелянных в 1937-1938 годах. Советский лидер Никита Хрущев в своей знаменитой осуждающей Сталина речи, которую он произнес в марте 1956 года, признал факт репрессий в СССР, положив начало процессу реабилитации и освобождения жертв. В 1990-х годах, после распада Советского Союза, об этой теме много писали и говорили. Тогда речь даже шла о запрете Коммунистической партии, но Конституционный суд отверг эту идею.

Тем не менее, сейчас российские СМИ уделяют этому вопросу мало внимания. Можно смело сказать, что современные россияне предпочитают игнорировать наиболее мрачные периоды своей истории. «Когда мне было 15 лет, моя мать рассказала мне, что моего прадеда репрессировали во время войны за то, что он хотел построить в своей деревне церковь, но я об этом много не думала — мне объяснили, что такое тогда часто происходило», — утверждает 35-летняя Наталия Белова.

На это есть свои причины. Нынешний политический климат благоприятствует только одному взгляду на советское прошлое — как на период всеобщего героизма и самоотверженности. В этом году в день, когда люди могут придти к Соловецкому камню, чтобы вспомнить жертв, государственные каналы говорили в основном о том, как Путин вручал в Кремлевском дворце награды выдающимся членам общества, и о праздновании 90-летия комсомола (молодежной организации Коммунистической партии СССР).

Советскую историю переписывают в мягких и теплых тонах, уделяя основное внимание жизни в Советском Союзе с ее нормальными радостями и горестями, энтузиазму и романтизму больших «комсомольских строек» и реальным достижениям «социалистического рая»: быстрой индустриализации экономики, победе во Второй мировой войне, космическому полету Юрия Гагарина.

Если в Германии нацизм был официально осужден, то сталинизм сумел избежать этой участи. Сталина до сих пор многие воспринимают как эффективного, хотя и жесткого правителя, выигравшего войну и построившего страну. Может быть, им не гордятся, но его и не стыдятся.

В свое время даже родственники репрессированных шли служить в НКВД и писали письма «великому товарищу Сталину». Сейчас поколение тех, кому за 60, – сыновья и дочери людей, живших при Сталине, – по-прежнему не считают его злом. Правда о его преступлениях и жуткие откровения об этом периоде российской истории не изменили их душу. «У тех, кто работал на НКВД, не было выбора – они просто были завербованы. Протестовать было бы для них самоубийством, такие уж были времена. Эти люди тоже были жертвами режима», — говорит 66-летняя Людмила Козлова.

Старшие поколения воспринимают Сталина как нечто вроде Петра Великого или Наполеона и отзываются о нем как о не самом гуманном, но волевом и патриотичном человеке, сделавшем для страны немало хорошего.

«Мемориал» проводит экскурсии по связанным с советским террором местам в центре Москвы. Российскому обществу подобные места обычно мало известны, и лишь немногие из них — например, здание КГБ (в котором сейчас размещается его наследница ФСБ) или Соловецкие острова — попадают на туристические карты.

Ни школы, ни ВУЗы не проводят регулярных экскурсий, посвященных истории репрессий. Нет их и в программах знакомства с Москвой. Более того, многие из зданий, которые должны были бы стать мемориальными музеями — в частности, Военная коллегия Верховного суда Советского Союза (где в 1936-1938 годах были расстреляны 31 456 человек), – были приватизированы и превращены в офисы и коммерческую недвижимость.

Современные политические репрессии

В этом году мемориальная акция у Соловецкого камня вызвала немного больший, чем обычно, интерес в том небольшом сегменте российского общества, который заботит судьба современных политических заключенных — таких как осужденный олигарх Михаил Ходорковский, его партнер Платон Лебедев и участники прошлогодних майских протестов, арестованные и попавшие в тюрьму после столкновений с полицией.

Сталинский политический стиль, позволяющий жертвовать отдельным людьми во имя великих идей и преследовать тех, кто кажется другим, не только не был отвергнут обществом, но прочно укоренился в российском менталитете и теперь молчаливо одобряется большинством россиян. Это проявляется в принятии новых законов, ограничивающих свободу геев и деятельность НКО, а также в повседневном обращении с мигрантами.

В современной России человеческая жизнь по-прежнему невысоко ценится, как это было и при Сталине. Судебная и тюремная системы здесь мало реформировались со времен ГУЛАГа. Для российских тюрем по-прежнему характерны тяжелые и унизительные условия и практически рабский труд.

Ожидается, что Путин вскоре утвердит новую унифицированную версию учебника российской истории. Пока неизвестно, будет ли этот учебник представлять разные точки зрения на историю или продолжит тенденцию, которая требует делать упор на «величие» России как страны и игнорировать страдания ее народа.

«В России нет ни одной семьи, которую не затронули бы репрессии», — считает сотрудник «Мемориала» Ирина Островская. И действительно — когда я начинала писать эту статью, я думала, что в моей семье они никого не задели, выяснилось, что мой прадед провел десять лет в тюрьме, вышел тяжело больным и был реабилитирован только в 1991 году, через много лет после смерти.

November 8, 2013 Posted by | 58.pants, Krievija, noziegumi pret cilvēci, piemiņa, PSRS, represijas, REPRESĒTIE | Leave a comment

Ar kājām pa Gulagu

Ungāru režisors Zoltans Salkai ir devies daudzos ceļojumos pa bijušajām Gulaga vietām, kur bija ieslodzīti ungāri. Viņa filmas iepazīstina ar Krievijas nomaļu pagātni un iedzīvotājiem.

Seriāls “Ar kājām pa Gulagu” (Gyaloglások Gulágföldön) sastāv no sešām daļām – Ziemeļu Urāli, Kolima, polārie Urāli, Angara, Kazahstana un Karēlija.

Zoltana Salkai vietne

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Оператор и режиссер Золтан Салкаи со своей камерой объездил и обошел Магаданскую область, где был Дальстрой, Полярный Урал — Лабытнанги и Воркуту, Пермскую область — Соликамский район, Карелию, где строился Беломорканал, Казахстан — Джезказган и Караганду, ездил на Братскую ГЭС, фундамент которой тоже строили политические заключенные. В списке интересов Золтана и тем для его картин также жизнь коренного населения, природа: он снимал фильмы и про хантов–оленеводов, и о вулканах Камчатки и Курильских островов. Всего за 20 последних лет им снято больше 50 документальных картин. Золтан — свободный художник, и темы всегда выбирает сам. Финансирование его съемок чаще всего грантовое: в Венгрии есть государственный фонд, который объявляет конкурсы на неигровое кино. Документалистика Золтана, конечно, рассказывает не только о России, но наша страна интересует его с детства.

Золтан Салкаи:
– Я снимаю фильмы про ГУЛАГ уже много лет. Меня часто спрашивают: «Кто в твоей семье был репрессирован? Почему тебе интересна эта тема?» Но моей семье повезло пережить XX век безболезненно, у моего интереса другие корни. Я снимаю свое кино не только потому, что венгры тоже сидели в тюрьмах ГУЛАГа, важнее другое: ваша и наша истории похожи. У нас в Венгрии тоже были сталинизм и венгерский ГУЛАГ. В молодости, будучи комсомольцем, я верил в коммунизм, верил в эту систему. Когда вырос, понял, что меня обманывали. И теперь я вижу и показываю другим, как все было на самом деле.

Эта тема, я уверен, до сих пор «болит» и у вас, и у нас, хотя по ней работают немного режиссеров и операторов. Когда–то я читал рассказы Варлама Шаламова и осознавал, что не могу представить себе «картинку», где происходил этот ужас: на Луне, на Марсе, в Сибири — все одинаково далеко. Причем к тому времени я уже ездил в Сибирь, но тогда она была совсем другая. А ведь если не представляешь себе «картинку», то и не прочувствуешь происходящего. Как же это могут понять люди, которые вообще в глаза не видели вашей страны?

В Норильск я приехал впервые, сюда меня пригласила директор Музея истории освоения и развития НПР Светлана Слесарева. Тут я сразу понял: между этим городом и всеми остальными — огромная разница. Норильск — это город «внутри». Здесь обширная тундра, горы, мощное производство, а внутри — город. И все находится в зданиях, в помещениях, как бы изолированно от окружающей среды.

Я ходил по городу, был в Талнахе, Алыкеле, видел «Надежду». Благодаря сотруднику музея Станиславу Степанову пешком сходил на рудник алевролитов, на Шмидтиху, видел поселок Западный. Для меня огромная удача, что в вашем музее есть такой человек, как Станислав. Без него я ничего не успел бы посмотреть — слишком велика территория. Сейчас я готовлю материал для нового фильма. И мне уже понятно, что двух недель в Норильске — слишком мало. Я обязательно вернусь сюда еще раз.

Светлана ГУНИНА, Заполярная правда 14.11.2012

November 5, 2013 Posted by | 58.pants, Filmas, gulags, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Staļinisms. Vai pēc Gulaga vēl var ticēt Tolstojam?

Varlams Šalamovs 20 gadus pavadījis ieslodzījumā Staļina nometnēs. Piedzīvoto viņš ir aprakstījis “Kolimas stāstos”. Rakstnieka piemiņai ir veltīta izstāde Berlīnes Literatūras namā. (Vācu valodā, tulkojums krievu valodā.)

Inga Pylypchuk. Kann man nach dem Gulag noch an Tolstoi glauben?

Разве можно после ГУЛага еще верить в Толстого?!

Варлам Шаламов почти 20 лет провел в сталинских лагерях. Свои впечатления он описал в «Колымских рассказах». Памяти писателя посвящена выставка, открывшаяся в Доме литературы в Берлине

ГУЛАГ

Некоторые писатели точно попадают в нерв того времени, другие оказываются затеряны где-то в литературных архивах. Среди первых в мире наиболее известен, пожалуй, Александр Солженицын, лауреат Нобелевской премии по литературе за «Архипелаг ГУЛаг». Ко вторым можно отнести Варлама Шаламова, неутомимого летописца сталинских лагерей, великолепные произведения которого, однако, остаются относительно малоизвестными широкой публике.

Но времена меняются. В последние годы становится все более очевидно, как много произведения Шаламова поведали читателям не только о прошлом, но и о настоящем. Лауреат Премии мира немецких книготорговцев за этот год Светлана Алексиевич сказала по этому поводу: «Солженицын утверждал, что страдания делают людей лучше. Шаламов же был убежден, что жизнь в лагерях портила людей, потому что опыт лагерной жизни мог быть полезен только в лагере. Время показало, что Варламов был прав. Человек, выросший при социализме, был приспособлен только к жизни в лагере».

Выставка «Жить или писать. Рассказчик Варлам Шаламов», открывшаяся в берлинском Доме литературы, дает немецкой публике возможность поближе познакомиться с автором, который в своих почти 150 «Колымских рассказах» осмелился описать ужасные аспекты лагерной жизни. Описать, как люди в течение всего трех недель превращались в зверей, как они голодали и оказывались во власти холода и насилия. При этом автор заставлял читателей погрузиться в будни заключенных. С психологической, а также поэтологической точки зрения, это довольно трудная задача. Потому что писать о лагере в настоящем времени означало для бывшего заключенного, по сути, возвращение во времена, когда ему постоянно грозила смерть.

Писать – значит умереть

Хорхе Семпрун, испанский писатель, попавший в фашистский концлагерь Бухенвальд и выживший там, в своем произведении «Писать или жить» (1994) описал это состояние так: «Когда я пишу, я возвращаюсь к смерти, и это запрещает мне жить». Тем не менее, Семпруну пришлось вступить в эту борьбу. В борьбу против молчания, которая объединяет его с Шаламовым. Организаторы выставки Вильфрид Шелер и Кристина Линкс обращают на это внимание названием выставки, но изменили цитату из Семпруна и тем самым, похоже, раскрыли тайну Шаламова. Речь при этом идет не о выборе «писать или жить», а о выборе «жить или писать». Жизнь стоит на первом месте, потому что восстановление речевой способности через письмо означало для Шаламова возвращение к жизни.

Минималистски обставленные помещения, в которых проходит выставка, дают посетителям возможность получить два пространственных представления – простор и тесноту. Простор олицетворяют бескрайние заснеженные сибирские ландшафты на панорамных фотографиях Томаса Кизны. Глядя на них и слушая записанные на аудиогид «Колымские рассказы», слушатель сполна погружается в атмосферу того времени и места. Он как бы отправляется в этот далекий лагерный мир, слушая короткие предложения и жесткие, лишенные всяких сантиментов слова. В этом мире заключенные живут «здесь и сейчас» – у них нет ни прошлого, ни будущего, и все, что их интересует – это как выжить в этих ужасных условиях.

Во втором, малом, помещении представлена жизнь писателя Шаламова. На входе висит цитата, символизирующая его жизненное кредо – тесноту: «Мне всегда и везде было слишком тесно. Мне было тесно на сундуке, на котором я ребенком спал на протяжении многих лет; было тесно в школе и в моем родном городе. Слишком тесно было и в камере-одиночке в Бутырке». Чтобы передать этот лейтмотив, организаторы выставки дополнительно сузили помещение с помощью специальной деревянной конструкции, похожей на тюремные нары. Экспонаты расставлены по кругу, и посетители ходят как бы вокруг жизни Шаламова. На площади всего в несколько квадратных метров собраны биографические и исторические документы, в частности, детские фотографии писателя, выросшего в семье священника, его журналистские работы, переписка с друзьями-писателями, в том числе с Борисом Пастернаком, а также с литературными оппонентами, как, например, с Солженицыным.

Как после ГУЛага можно еще верить в Толстого?!

Для Солженицына, который провел в лагерях восемь лет, это стало испытанием всей его жизни. Для Шаламова же ГУЛаг олицетворял собой поражение всей человеческой цивилизации, а также смерть гуманистической традиции в русской литературе. Потому что как можно после ГУЛага все еще верить в Толстого или Достоевского?! Как вообще можно верить во что-то хорошее в человеке?! «Видеть лагерь – это ужасно. Никто, ни один человек на свете, не должен узнать, что такое лагерь. “Жизненный опыт” здесь исключительно отрицательный – до последней секунды», – писал Шаламов.

Среди экспонатов выставки есть «завещание Ленина» – документ, в котором Ленин указывал на то, какой опасный человек Сталин. За его распространение Шаламова объявили «социально опасным элементом» и арестовали в первый раз. В глубине «нар» лежат «свидетели» тех страшных времен – экспонаты с Колымы: посуда, башмаки и рабочий инструмент. Чуть поодаль висят также описания ГУЛага Шаламовым – стилизованные под каменное захоронение, наполненное трупами. Одно совершенно ясно: тот, кто это однажды увидел, предпочел бы это забыть навсегда.

Варлам Шаламов тоже от всей души хотел бы стереть эти образы из своей памяти и даже был близок к этому. Он признался: «Я понял, что был готов все забыть и вычеркнуть из своей жизни целых 20 лет. И каких лет!» Но Шаламов понимал, что ГУЛаг, погубивший миллионы человеческих жизней, не может и не должен быть забыт.

ГУЛаг и Освенцим, двойная память

Он показывает ГУЛаг как часть жестокой истории 20 века и проводит параллель с Освенцимом. Соответственно, для понимания этой истории требуется «двойная память», как ее называл Хорхе Семпрун. Выставка являет собой попытку создать такую «двойную память». Очередную важную попытку среди многих других, предпринимаемых в последнее время в Германии с целью разобраться с историей 20 века. К ним относится также нынешняя выставка в Немецком историческом музее на тему «ГУЛаг. Следы и свидетельства 1929-1956».

Эти старания немцев очень важны еще и потому, что в России теперь господствует совсем другая историческая политика. Там начальник лагеря и сегодня может с гордостью именовать себя «сталинистом». Об этом, например, написала участница группы Pussy Riot Надежда Толоконникова, описание быта которой в колонии напоминает рассказы Шаламова. Там многие все еще благодарны Сталину за победу в «Великой отечественной войне». Там по-прежнему поддерживается миф о «непобедимой нации», что подтверждает, например, вышедший недавно на экраны кинофильм «Сталинград». А таким писателям как Варлам Шаламов в таких обстоятельствах грозит забвение. И предотвратить это – одна из задач выставки, открывшейся в Берлине.



Kann man nach dem Gulag noch an Tolstoi glauben?

Warlam Schalamow hat fast 20 Jahre in Lagern verbracht und über seine Erfahrungen in “Erzählungen aus Kolyma” berichtet. Eine Ausstellung im Literaturhaus Berlin ehrt den Schriftsteller. Von Inga Pylypchuk

 Der Schrecken des Stalinismus, ins Gesicht geschrieben. Ein Foto von Warlam Schalamow aus der Prozessakte im Jahr 1936

Foto: Russian State Archive of Literature and Art, Moscow Der Schrecken des Stalinismus, ins Gesicht geschrieben. Ein Foto von Warlam Schalamow aus der Prozessakte im Jahr 1936

Einige Schriftsteller treffen den Nerv der Zeit, andere versinken im Langzeitgedächtnis der Literatur. So wie Alexander Solschenizyn und Warlam Schalamow. Der erste ein mit einem Nobelpreis ausgezeichneter und vor allem für seinen “Archipel Gulag” in der ganzen Welt bekannter Autor, der zweite ein unermüdlicher Chronist des stalinistischen Lagers in großartigen Geschichten, der vergleichsweise wenig gelesen wurde.

Aber die Zeiten ändern sich. In den letzten Jahren wird immer deutlicher, wie viel Schalamows Prosa über die Vergangenheit, aber auch über die Gegenwart verraten kann. Die diesjährige Friedenspreisträgerin des deutschen Buchhandels Swetlana Alexijewitsch formuliert es so: “Solschenizyn behauptete, Leiden mache den Menschen besser, Schalamow dagegen war überzeugt, dass die Lagererfahrung den Menschen verderbe, dass die Lagererfahrung nur im Lager gebraucht werde. Die Zeit hat gezeigt, dass Schalamow recht hatte. Der Mensch, den der Sozialismus hinterlassen hat, verstand sich nur auf das Leben im Lager.”

Die Ausstellung “Leben oder Schreiben. Der Erzähler Warlam Schalamow” im Literaturhaus Berlin bringt dem deutschen Publikum einen Autor näher, der in seinen fast 150 “Erzählungen aus Kolyma” das Wagnis unternommen hat, über die schrecklichsten Seiten des Lagers zu schreiben. Darüber, wie sich ein Mensch innerhalb von drei Wochen in ein Tier verwandelt. Wie er hungert, wie er der Kälte und der Gewalt ausgesetzt ist. Dabei zwingt er auch seine Leser, sich in den Alltag des Häftlings hineinzuversetzen. Aus psychologischer wie poetologischer Perspektive keine einfache Aufgabe. Denn das Schreiben über das Lager in der Gegenwartsform bedeutet für den Ex-Gefangenen die Rückkehr zur Todesangst.

Schreiben heißt sterben

Jorge Semprún, der spanische Schriftsteller und Buchenwald-Überlebende, beschrieb in “Schreiben oder Leben” (1994) diesen Zustand folgendermaßen: “Das Schreiben bringt mich zum Tod zurück und verbietet mir das Leben.” Und dennoch musste Semprun sich diesem Kampf stellen. Ein Kampf gegen die Sprachlosigkeit, der ihn und Schalamow verbindet. Die Kuratoren Wilfried F. Schoeller und Christina Links erinnern mit dem Titel der Ausstellung daran und variieren dabei das Semprún-Zitat in einer Weise, die das besondere Geheimnis Schalamows zu offenbaren scheint. Nicht von der Alternative “Schreiben oder Leben”, sondern von “Leben oder Schreiben” ist hier die Rede. Das Leben steht an erster Stelle, denn die Rückgewinnung der Sprache, das Schreiben, bedeutete für Schalamow vor allem den Weg ins Leben zurück.

Die minimalistisch gestaltete Ausstellung konfrontiert den Besucher mit zwei Raumvorstellungen: der Weite und der Enge. Zum einen sind es die endlosen Schneelandschaften des Strafelends Sibiriens auf der Kolyma, illustriert durch Panoramabilder von Tomas Kizny. Während man diese betrachtet, kann man per Audioguide die einzelnen “Erzählungen aus Kolyma” in der von Hanns Zischler gelesenen Hörbuchfassung auf sich wirken lassen. Man begibt sich dabei auf eine ästhetische Reise in die ferne Lagerwelt, gefasst in knappe Sätze und karge, unsentimentale Worte. In dieser Welt lebt der Häftling im Hier und Jetzt, der sich, seiner Vergangenheit und Zukunft beraubt, nur auf das Überleben konzentriert.

Der zweite Raum stellt das Leben des Schriftstellers Schalamow dar. Bevor man einen kleinen Raum betritt, liest man ein Zitat, das Schalamows Lebensmotiv, die Enge, ankündigt: “Mir war es immer überall zu eng. Zu eng war es auf der Truhe, auf der ich als Kind viele Jahre schlief, zu eng war es in der Schule und in meiner Heimatstadt. Zu eng war es in der Einzelzelle im Butyrka-Gefängnis.” Um dieses Motiv zu realisieren, haben die Gestalter den Raum mit einer großen Holzkonstruktion, die an eine Pritsche erinnert, verengt. Als Besucher geht man hier im Kreis, ums Schalamows Leben herum. Auf wenigen Quadratmetern sind hier biografische und zeithistorische Dokumente versammelt: Fotos aus Schalamows Kindheit in einer Priesterfamilie, seine journalistischen Werke, Briefwechsel mit befreundeten Schriftstellern wie Boris Pasternak, aber auch mit seinem literarischen Opponenten Solschenizyn.

Wie nach dem Gulag an Tolstoi glauben?

Für Solschenizyn, der acht Jahre im Gulag verbrachte, war das Lager eine Herausforderung des Lebens, für Schalamow eine absolute Niederlage der menschlichen Zivilisation. Zugleich auch der Tod der humanistischen Tradition in der russischen Literatur. Denn wie kann man nach dem Gulag noch an Tolstoi oder Dostojewski glauben? Und an das Gute in dem Menschen überhaupt? “Es ist entsetzlich, das Lager zu sehen, und kein Mensch auf der Welt darf das Lager kennen. Die Lagererfahrung ist vollständig negativ, bis auf den letzten Moment,” schrieb Schalamow.

Beim Rundgang findet man auch “Lenins Testament”, ein Dokument, in dem Lenin vor Stalin als Generalsekretär warnte und für dessen Verbreitung Schalamow zum ersten Mal als “sozial gefährliches Element” verhaftet wurde. Die Fundstücke von der Kolyma, Essgeschirr, Schuhe, Werkzeuge, liegen tiefer in die Mitte der Konstruktion gerückt, als Zeugnisse einer schrecklichen, unbegreiflichen Welt. Etwas vom Auge des Betrachters entfernt, hängen hier auch Schalamows Beschreibungen des Gulags, wie die von einem Steingrab, vollgestopft mit Toten. Eines wird klar: Jeder, der das einmal gesehen hat, würde es gerne vergessen.

Auch Warlam Schalamow war kurz davor, die Erfahrung mit aller Seelenkraft aus dem Gedächtnis zu verdrängen. Einmal gestand er: “Ich erkannte, dass ich bereit war, alles zu vergessen, zwanzig Jahre aus meinem Leben zu streichen. Und was für Jahre!” Aber Schalamow war sich dessen bewusst, dass der Gulag mit seinen Millionen von Menschen, die dort ausgebeutet und gestorben waren, nicht vergessen werden darf.

Gulag und Auschwitz, ein Doppelgedächtnis

Er zeigt den Gulag als Teil der grausamen Vernichtungsgeschichte des 20. Jahrhunderts, in der er zusammen mit Auschwitz zu denken ist. Dementsprechend erfordert die Aufarbeitung dieser Geschichte ein “Doppelgedächtnis”, wie Jorge Semprún es nennt. Die Ausstellung ist so ein Versuch, dieses “Doppelgedächtnis” zu schaffen. Ein weiterer wichtiger Versuch in der aktuellen Reihe deutscher Aufarbeitungsarbeit, zu der auch die aktuelle Ausstellung des Deutschen Historischen Museums “Gulag. Spuren und Zeugnisse 1929-1956” gehört.

Diese Bemühungen sind auch deshalb so verdienstvoll wie heikel, weil in Russland selbst zurzeit eine ganz andere Geschichtspolitik herrscht. Hier kann sich der Leiter eines Straflagers auch heute noch mit Stolz selbst als “Stalinist” bezeichnen. Davon liest man im Brief der Pussy-Riot-Aktivistin Nadeschda Tolokonnikowa aus der Kolonie, deren Beschreibungen der Bedingungen und Strukturen des Lagers schmerzlich an Schalamows Prosa erinnern. Hier verdankt man immer noch Stalin den Sieg im “Großen Vaterländischen Krieg”, und pflegt den Mythos einer unschlagbaren Nation wie im neuen 3D-Film “Stalingrad”. Einem Schriftsteller wie Warlam Schalamow droht unter solchen Bedingungen das Vergessen. Auch dagegen setzt diese Ausstellung ein Zeichen.

November 4, 2013 Posted by | 58.pants, gulags, nāves nometnes, represijas, REPRESĒTIE, totalitārisms | Leave a comment

Maršējām vienā ieslodzīto kolonnā

 Viesturs Sprūde, Latvijas Avīze.  Viss raksts lasāms LATVIJAS AVĪZĒ

Bijušais padomju soda nometņu politieslodzītais, Sanktpēterburgā pazīstams dzejnieks, publicists un bards Nikolajs Brauns intervijās bieži teic, ka ir nevis ”citādi domājošais”, bet gan ”domājošais”, kas padomju varai šķitis vēl bīstamāk.

Tāds bijis arī Latvijas brīvības cīnītājs Gunārs Astra, ar kuru Brauns draudzējies gan četrus gadus soda nometnē, gan arī pēc atbrīvošanas. Brauns bija viens no pēdējiem, kas runāja ar Astru, kad viņu 1988. gadā pēc negaidītām veselības problēmām ievietoja slimnīcā Ļeņingradā. Nesen Nikolajs Brauns viesojās Rīgā un piedalījās Okupācijas muzeja rīkotajā Gunāra Astras piemiņas vakarā.

”Bijām vienā formā un maršējām vienā kolonnā. Protams, viņā bija sāpe par Latviju, par tās kultūras likteni. Vēlāk mēs vairākas reizes tikāmies Pēterburgā, bet pēc tam atbraucu no viņa atvadīties Rīgā. Iepazinos ar Gunāru 36. Urālu īpašā režīma zonā, kad mūs visus bija pārveduši, tas ir, etapējuši, no Mordovijas uz Urāliem,” stāsta enerģiskais un runātīgais vīrs. Gunārs Astra nometnē nēsājis līdzi piezīmju bloku un pierakstījis viedokļus, ko politieslodzītie izteikuši savās diskusijās par politiskajiem, vēstures un arī nacionālo attiecību jautājumiem. ”Es pie jums, Nikolaj Nikolajevič vēršos kā pie oficiālas personas,” viņš puspajokam, pusnopietni mēdzis teikt, ”es jums jautāšu, bet jūs atbildiet.”

Dzimis 1938. gadā divu dzejnieku – Nikolaja Brauna un Marijas Komisarovas – ģimenē, desmit savas dzīves gadus, no 1969. līdz 1979. gadam, Nikolajs Brauns pavadīja Mordovijas, Permas un Tomskas apgabalu lēģeros. Valsts drošības komiteja (VDK) viņu arestēja pēc KPFSR kriminālkodeksa 70. panta kā ”īpaši bīstamu valsts noziedznieku”. Braunam tika inkriminēta dalība grupā, kas plānojusi Ļeņina mauzoleja spridzināšanu un atentātu pret PSRS vadītāju Leonīdu Brežņevu. Faktiski viņa aresta pamatā tomēr bija par antikomunistiskām uzskatītu ideju paušana un nelegālas literatūras izplatīšana. Mans sarunu biedrs ir pārliecināts antikomunists, kas uzskata, ka Krievijai vispiemērotāka ir monarhija – tāda kā pirms 1917. gada.

– Ja neskaita apsūdzības Ļeņina mauzoleja spridzināšanā, tad kas reāli bija tas, kas izraisīja jūsu arestu?

N. Brauns: – Nu, to vislabāk būtu pajautāt VDK un PSRS kompartijai. Padomju laikā, ja jautāja, par ko iesēdināja, mēdza atbildēt: ”Nevis par ko, bet pēc kāda panta!” Pēc 1917. gada visi politiskie sēdēja ”ne par ko”. Man inkriminēja pretpadomju dzejoļu un rakstu sacerēšanu. Es izplatīju ne tikai tos, bet arī ”samizdata” (PSRS teritorijā tapusi pretpadomju nelegālā literatūra) un ”tamizdata” (aiz PSRS robežām tapusi pretpadomju literatūra) darbus. Savus dzejoļus pēc tiesneša pieprasījuma 1969. gadā man vajadzēja tiesas zālē deklamēt čekistu auditorijai!

– Par Gunāra Astras nāvi ir vairākas versijas. Pēc vienas, viņš noindēts, pēc citas – Astru novārdzinājis ieslodzījums, un viņš neizturējis emocionālo un fizisko slodzi, kam bija pakļauts pēc atbrīvošanas.

– Kad dzirdēju, ka viņam operēts kaut kāds sirds ”sastrutojums”, biju pārsteigts, jo tādu vainu dzirdēju pirmo reizi mūžā. Pēc tam painteresējos, kas bija šis ķirurgs Ševčenko, kas viņu operēja. Vai viņš varēja būt tāds, kas spētu izpildīt VDK uzdevumu, ja ārstam galvenais tomēr ir Hipokrāta zvērests? Pazīstami ļaudis no mediķu aprindām par Ševčenko kā cilvēku tomēr deva ļoti labas atsauksmes. Kara medicīniskās akadēmijas slimnīca bija pati labākā. Tur strādāja vislabākie ķirurgi. ”Parastajā” Marinskas slimnīcā par Astru vispār neviens nebija licies ne zinis. Mums Mordovijā arī bija ķirurgs. Viņam čekisti mēģināja šo to pavēlēt – viņš viņus pasūtīja tālāk. Un čekisti palika miera stājā, jo arī viņiem taču bija radinieki, kurus kādā brīdī var nākties operēt. Bet, kad Gunārs pirms slimnīcas bija atnācis pie manis uz katlumāju, kur Pēterburgā strādāju, viņš patiešām izskatījās bāls, tāds kā slimīgs, saguris. Es viņam vēl prasīju: ”Nu kā gadījās, ka tu kļuvi par puķu audzētāju?” Un viņš atbildēja: ”Laikam liktenis man tāds, ar šīm tulpēm…” (Gunārs Astra Ļeņingradā bija ieradies, lai kopā ar dzīvesbiedri Līviju 8. martā tur pārdotu pašu audzētas tulpes. – Aut.)

– Jūs viņu apmeklējāt Marinskas slimnīcā. Vai Astra pats ko sacīja par savām izjūtām?

– Ziniet, var jau būt, ka viņš vienkārši pats sevi uzmundrināja, taču toreiz es viņa uzvedībā neredzēju neko tādu… Viņš bija gandrīz tāds pats kā parasti, ja nu vienīgi bālāks. Jā, arī man, kad saņēmu ziņu par Gunāra nāvi pēc operācijas, pirmā doma bija: čekistu darbs. Es vēl pēc tam gribēju tikties ar ķirurgu Šev­čenko, bet tad man teica, ka viņš aizbraucis, un tad, ka viņa nav… Tā arī netikāmies.

– Bet kā no jums, padomju dzejnieku ģimenē dzimušā, iznāca ”pretpadomju elements”?

– Mani vecāki tomēr bija dzejnieki pēc būtības, pēc aicinājuma. Ne viens, ne otrs nebija ne komjauniešos, ne kompartijā. Radinieki bija represēti abiem. 1926. gadā viņi salaulājās baznīcā. Tas bija ”karojošā ateisma” laiks, kad komjauniešu brigādes pilnā sparā demolēja baznīcas, ar āmuriem dauzīja freskas. Tad lūk, mums mājās skapī vienmēr stāvēja ikonas un Bībele. Kristīja mani 1945. gadā, kad biju jau visai apzinīgā vecumā. Kristīšanu izdarīja pareizticīgo mācītājs, tikai kara beigās atbrīvots no ieslodzījuma. Kā puika es Ļeņingradā dzirdēju, ka baznīcēni lūdzās, lai Dievs viņus atpestī no bezdievju varas. Zināju, ka no Rakstnieku nama pie Gribojedova kanāla 30. gados tika aizvesti arestēti daudzi rakstnieki. Un arī 20. gados arestēja. Mani vienmēr mocīja jautājums: kad tad tas viss sākās? Izrādās, 1918. gadā ar ”sarkano teroru”. Ne ar Staļinu, bet ar Ļeņinu un Trocki!

– Jūsu tēvs Nikolajs Brauns bija vācietis, bet vācieši skaitījās padomju varas ienaidnieki. Kā viņš paglābās?

– Tēva pasi neatceros, bet pieļauju, ka nacionalitātes ailē viņš tomēr bija ierakstījis ”krievs”. Tēvs, protams, zināja, kas var draudēt. Es tālredzīgi nebiju pat mājasgrāmatā ierakstīts. Tikko sākās karš ar Vāciju, tā viņš manu māti, vecomāti un mani nosūtīja evakuācijā. Un pats nekavējoties pieteicās uz fronti. Tēvs bija pareizticīgais, kaut arī viņa senči, kas nāca no Austrijas un Čehijas, bija katoļi.

– Gunārs Astra par pārliecinātu padomju varas pretinieku kļuva soda nometnēs, kur satika daudzus domubiedrus. Iznāk, ka padomju vara, turēdama politieslodzītos vienkopus, pati izglītoja un stiprināja savus ienaidniekus.

– Viņi baidījās, ka mēs ar savām idejām ”saindēsim” citus ”zekus”. Mēs, ”Permā – 36” kopā savāktie, bijām tāda kā Padomju Savienība miniatūrā. Tur bija cilvēki no dažādu tautu nacionālajām kustībām, no vācu pusē karojušajām nacionālajām divīzijām, mežabrāļi. Man laimējās, ka es viņus visus tur vēl satiku. Jau pusmūža cilvēkus, karojušus. Man bija piespriesti 10 gadi, viņiem – 25 gadi. Mūsdienās par šiem ļaudīm varam tikai grāmatās lasīt. Latviešu, lietuviešu, ukraiņu nacionālisti – viņi bija mani draugi. Pēc būtības viņi, pirmkārt, bija karojuši pret lieliniekiem un tikai tad par saviem nacionālajiem ideāliem. Tagad saka: lūk, Rīgā maršē leģionāri… Es viņus pazinu, tāpēc atbildīgi varu sacīt, ka tieši tāda, karojot ar ieročiem rokās, bija bijusi viņu vērtību hierarhija. Ne jau viņi sāka to karu.

– Pret padomju varu Krievijā dažādos laikos cīnījies milzums cilvēku, bet mūsdienās atkal notiek Padomju Savienības cildināšana.

– Neoboļševisms vispār ir šī laikmeta negatīvākā iezīme. Tas cilvēkos gluži vai iedzimst kā ļaundabīga slimība. Visu kategoriju padomju pilsoņu apziņā tas ir tāāā iesists! Bet piņķerīgais vēsturisko secinājumu izdarīšanas process tomēr notiek. Cits jautājums, ka tas notiek nepietiekami, un briesmīgi, ka joprojām atrodas tādi, kas var paziņot, ka ”Ļeņins mūžam dzīvs”. Viņš faktiski joprojām ir valsts priekšgalā – guļ pašā svarīgākajā valsts laukumā! Tā ir kā vudu maģija, kas turklāt darbojas. Joprojām ir komunisti, kas būtu gatavi sacelt dumpi, ja viņu izdomātu no Sarkanā laukuma izvākt. Pagātnes kļūdas viņi ir gatavi uzvelt visiem, tikai ne Ļeņinam un Staļinam. Man vienu draugu, publicistu, kas aizbrauca uz ASV un strādāja radio ”Amerikas Balss”, reiz izsauca raidstacijas priekšniecība un teica: ”Kritizējiet, ko un kā vēlaties, tikai atturieties, lūdzu, lamāt Ļeņinu, jo krieviem tas ir nacionālais varonis…” Tas ir kā tāds globāls lāsts! Arī Izraēlā Ļeņinu un Trocki uzskata par cilvēkiem, kuri bruģējuši ceļu Izraēlas valsts dibināšanai.

– Vai nav paradokss – cilvēki Krievijā interesējas par balto ģenerāļiem Kol­čaku, Deņikinu, pauž viņiem cieņu, bet tajā pašā laikā pielūdz arī Ļeņinu?

– Tas ir intelekta līmeņa jautājums. Antikomunistiski noskaņota ir intelektuālākā cilvēku daļa. Tie, kuri līdz šai dienai nav tikuši par sevi skaidrībā, visticamāk, tādi arī nomirs. Viņi nepateiks ne saviem bērniem, ne mazbērniem, kādus secinājumus par 20. gadsimta Krieviju izdarījuši. Ir bezatbildīgi tā neizvērtēt savu politisko dzīvi. Meli turpinās un galīgi sajauc cilvēkiem galvu. Tas ir kā ar simboliku, kad Krievijas armijā ir gan divgalvainais ērglis, gan sarkanā zvaigzne, kad reizē lieto gan sarkano, gan trīskrāsaino karogu. Un himna!? Lēģerī mūs šitā mūzika katru rītu modināja!

– Kā vērtējat Alekseja Navaļnija piekritēju kustību?

– Atturētos to uztvert kā kustību. Cilvēkiem gan ir vēlme tādu opozīcijas kustību radīt, taču aiz viņa tauta neies. Esmu divas reizes dzirdējis viņu runājam mītiņos Sanktpēterburgā. Cilvēku bija sanācis diezgan daudz. Es dažiem apprasījos: ”Par ko balsosim?” – un saņēmu atbildi: ”Protams, par Putinu, ja jau tāda ir opozīcija!” Navaļnijs mēģina iegūt līderību, balstoties uz tādām liberālisma vērtībām, kas vairākumam krievu ir nepieņemamas. Un tas vēl ir jautājums, kā Navaļnijs izvirzījās. Manuprāt, tāda cilvēka parādīšanās bija nepieciešama diviem trim Maskavas finansistiem. Un tāds cilvēks parādījās. Viņš ir no Maskavas, no valsts valstī. Cilvēkiem maskavieši nepatīk. Manuprāt, Krievija šobrīd ir vēl lielākā politiskajā strupceļā nekā tad, kad vajadzēja balsot vai nu par Jeļcinu, vai Zjuganovu.

– Vai jūs kā bijušais polit­ieslodzītais Krievijā saņemat kādas atlaides, pabalstus?

– Tādas bija un beidzās. Tagad man ir tikai parasta pensionāra atlaides.  Jeļcina laikos, pēc mūsu reabilitācijas, mums izdeva tādas apliecības brūnos vāciņos. Tās deva tiesības bezmaksas braucieniem sabiedriskajā transportā. Pēc pieciem sešiem gadiem tas viss pēkšņi beidzās. Neviens neko nepaskaidroja, kāpēc. Tad mums izdeva apliecības sarkanos vāciņos, kas deva tikai tādas priekšrocības, kādas ir ikvienam pensionāram. Es to apliecību nevienam nerādu, jo no tās tāpat nav nekādas jēgas. Līdz nesenam laikam Sanktpēterburga, ja nemaldos, bija vienīgā Krievijas pilsēta, kas tomēr piešķīra bijušajiem politieslodzītajiem pabalstus komunālo maksājumu apmaksai. Bet nesen saņēmu paziņojumu, ka sakarā ar manas pensijas lielumu man šīs atlaides vairs nepienākas. Neesmu vēl sociālajā nodaļā bijis. Nezinu, kas tur manā pensijā mainījies. Tātad varu sacīt, ka īpašu atlaižu vai privilēģiju man nav.

November 4, 2013 Posted by | 58.pants, gulags, REPRESĒTIE | 1 Comment

Par padomju gestapo mehanismu

Intervija ar Sibīrijas vēsturnieku A. Tepljakovu. (krievu valodā).
Lielā terora 75-gades atcerei.
Radio Svoboda.

Staļins: “Latviešus jāiznīcina … jāšauj kā trakus suņus”.

Сталин секретарю Красноярского крайкома ВКП(б) прямо сказал, что “все эти немцы, поляки, латыши – это изменнические нации, подлежащие уничтожению, надо ставить их на колени и стрелять как бешеных собак”.


Алексей Тепляков: “В Вологодской области чекисты рубят приговоренных к расстрелу топорами. В Новосибирской – в одной из тюрем задушили более 600 человек…”

Опубликовано 30.07.2012

Михаил Соколов: Мы продолжаем наш цикл передач, посвященный 75-летию Большого террора в СССР. Сегодня в нашей московской студии наш гость из Новосибирска Алексей тепляков, кандидат исторических наук, автор монографии “Машина террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 году”.

Я замечу, что по охвату и по периодизации эта книга выходит за рамки своего названия, фактически показывает весь механизм работы “советского гестапо”.

Алексей Георгиевич, я хотел бы сказать, что формально ваш рассказ начинается с 1929 года, года великого перелома, но, тем не менее, естественно, вы прекрасно знаете и предыдущий период.

Можно ли сказать, что за предшествующее десятилетие Лениным, Дзержинским, Сталиным, вообще партией большевиков был создан идеальный механизм физического уничтожения противников большевистской диктатуры?

Алексей Тепляков: Совершенно поразительным образом на формирование вот этого беспощадного и очень эффективного карательного аппарата у большевиков ушли скорее месяцы, чем годы. Они, не имея никакого опыта предварительного, тем не менее, создали очень эффективную охранку, которая дальше только развивалась.

Михаил Соколов: А что им помогло, собственно, откуда взялись кадры, профессионалы? Или ленинская теория оказалась очень хороша на практике?

Алексей Тепляков: Ленинская теория замечательно наложилась на те особенности, которые были в России. Очень архаическое население, взбаламученное войной, выдало огромное количество людей, невероятное просто готовых убивать. Они знали великую тайну, непостижимую нормальному человеку:  что убить легко.

И если руководство состояло в основном из профессиональных революционеров, в ЧК в центре и на местах, то весь остальной аппарат наполнялся с бора по сосенке. И это была, конечно, главная проблема найти людей, которые были бы готовы на все, при этом были бы хотя бы слегка грамотны и хоть как-то дисциплинированы.

И вот как раз с дисциплинированностью были большие проблемы, и с самого начала органы ЧК были колоссально криминализированы. Все наказания, которые были, не смогли очистить органы, и они с самого начала формировались по принципу круговой поруки, которая базировалась на чувстве безнаказанности. Наказывали тех, кто плохо скрывал свои преступления, тех, за кем обнаруживали политические грешки. И вообще чекистская система была военизированная, и там виновного назначало начальство.

Михаил Соколов: А где большевики находили кадры палачей для ЧК ОГПУ? Одни указывают на большое количество, как тогда выражались, «инородцев», другие на наличие в ЧК-ОГПУ, как вы подчеркнули, большого количества уголовных элементов.

Мне кажется, что, прежде всего, главной базой для этой системы были маргиналы, малограмотные рабочие, крестьяне, в которых искусственно возбуждали классовую ненависть.

Алексей Тепляков: Да, я совершенно согласен. После Первой мировой войны, революции, в ходе Гражданской войны образовался огромный кадры людей, которые прошли через войну. Именно среди них вербовались рядовые сотрудники, которые, если подавали надежды, продвигались по службе. С самого начала в ЧК была сформирована традиция крещения кровью. Новичок не всегда, но, как правило, должен был участвовать в расстрелах.

Михаил Соколов: То есть это был массовый метод?

Алексей Тепляков: Да, массовый метод, по крайней мере, до конца 1930 годов он четко прослеживается. Потом выделялась более отчетливо специализация, так называемые коменданты, через которых большей частью и проходили осужденные.

Михаил Соколов: Но они же были и на начальном этапе? Я тут же вспомнил Ивана Папанина, все считают, что он был знаменитый полярник, а в 1920-м он был штатный палач, комендант Крымской ЧК.

Алексей Тепляков: Он был недолгое время и потом действительно стал знаменитым полярником. Но действительно имеет такую биографическую особенность.

Михаил Соколов: Вообще это был карьерный момент? У вас в книге я вижу, что в расстрелах участвовали не только штатные чекисты, но шоферы, сотрудники фельдслужбы.

Для них это был шанс выдвинуться, сделать карьеру уже в ГПУ?

Алексей Тепляков: Дело в том, что специализация комендантов на расстрелах существовала изначально, но она не была рассчитана на постоянные вспышки террора. И как только нужно было расстреливать слишком много, приходилось подключать весь оперативный состав, а когда он тоже в буквальном смысле захлебывался в крови, подключали и фельдъегерей, и даже водителей, словом, всех, кто служил, кто подвернулся.

Сами чекисты признавали, что у нас  в пыточном следствии не участвовали только буфетчицы, уборщица могла допрашивать.

Михаил Соколов: Отказаться можно было?

Алексей Тепляков: Это было рискованно. Тем не менее, чекисты большей частью не горели желанием участвовать в такой работе, они напивались, отказывались, упирая на то, что сейчас надо встречаться с агентом или срочно расколоть трудного арестованного. Поэтому начальник, ругаясь, говорил, что опять некому, шел сам. Начальство практически все периодически опробовало свое личное оружие в этой работе. И таким образом набирался кадр.

В Тобольске в 1938 году привлекали даже партийный актив.

Михаил Соколов: Что значит партийный актив? Это что, мобилизовали коммунистов и послали их расстреливать?

Алексей Тепляков: Да, просто-напросто работников райкома, учреждений любых, кто подходил по степени лояльности, имел военный опыт или милицейский, таких людей было очень много, бывшие партизаны, они тоже участвовали.

Михаил Соколов: А можно ли говорить о том, что в 1920 годы в период НЭПа была некоторая попытка остановить такое массовый террор, отняли право внесудебной расправы или это иллюзия?

Алексей Тепляков: В небольшой степени на короткое время был спад репрессий, но сам Ленин в 1922 году писал, что мы еще вернемся к террору. И действительно  вернулись очень быстро, уже через несколько месяцев ЧК снова получила свои внесудебные полномочия и их расширяла. В середине 1920-х годов, например, были массовые расправы в рамках кампании по борьбе с бандитизмом. Там в основном расстреливали не матерых бандитов, которых было трудно поймать, а различных пособников или просто рядовых жуликов и давали внушительную цифру очистки.

Вы знаете, были регионы, пораженные бандитизмом, от Туркестана до Сибири и Дальнего Востока, и там периодически власти в отчаянии получали от ВЦИКа внесудебные полномочия на два-три месяца, создавали внесудебную «тройку» из руководящих чекистов или «двойку» и быстро судили, и в половине случае расстреливали тех бандитов, которых поймали. Во время столкновений, конечно, были внесудебные расправы, и это было общим местом в 1920-е, в 30-е годы и в 40-е, когда ловили дезертиров.

Михаил Соколов: Я хотел бы, чтобы вы объяснили нашим слушателям, что такое массовые операции. Это то, что собственно стало основой Большого террора 1930 годов, но как я понимаю, начались они не в 1937 году, а гораздо раньше.

Алексей Тепляков: Это пример чекистского жаргона, это очень ранее понятие. И уже с 1918 года кампании массовых арестов именовались именно массовыми операциями. Ликвидации, следовавшее зачастую после ареста, тоже относились к массовых операциям.

И допустим, для уездных органов ЧК в начале 1920-х годов характерна была постоянная фабрикация массовых заговоров с арестами сотен людей. В городе с населением в 10 тысяч человек большую часть этих людей освобождали через какое-то время, но значительная часть осуждалась, иногда немалая часть, и таким образом такая тренировка у органов советской политической полиции была с  первых месяцев и лет  существование, и до начала 50-х годов эти массовые операции были, что называется, лицом карательной системы.

Михаил Соколов: Значит ли это, что вот эти массовые операции задавались обязательно из центра, например, какая-нибудь операция по изъятию валюты и золота?

Алексей Тепляков: Если речь идет о валютной операции, которая шла четыре года в начале 1930-х годов, то это, конечно, было крупное мероприятие из центра. Вообще у чекистов был свой циничный жаргон, и одно из самых выдающихся выражений в начале 1930 годов, которое там бытовало – это социальный заказ. То есть заказ верхов на фабрикацию крупного дела в соответствии с потребностями нынешней политической ситуации местными чекистами назывался соцзаказом, и они организовывали крупный заговор, обычно целую группу. Например, в 1933 году в регионах, видимо, это зависело от разговоров с Лубянкой, но в среднем расстреливали по две тысячи на регион. Таким образом, это был пик репрессий, сравнимый с 1930 годом, когда ломали хребет крестьянству и с помощью массовых расстрелов уничтожали так называемых кулаков.

Михаил Соколов: То есть это порядка ста тысяч человек на Советский Союз или больше?

Алексей Тепляков: В целом арестовали более полумиллиона человек, расстрелянных было тысяч 20, как в 1930-м году.

Михаил Соколов: Можно ли сказать, что когда шла так называемая коллективизация, количество репрессированных сравнимо с числом пострадавших в 1937-38 году? Если сравнить 1931 год,  1933 год и 1937-38 – это в принципе по количеству людей, которые были высланы, сосланы, посажены, расстреляны и в 1937-38 репрессированы – это примерно одинаково или все-таки меньше?

Алексей Тепляков: В коллективизацию, если брать самые жестокие меры – концлагерь и расстрел, было все-таки поменьше, чем в 1930-1931 годах, 1937 год был более жестоким. В начале 1930-х около четверти сосланных крестьян погибло в местах заключения, около полумиллиона человек. А в годы Большого террора было расстреляно более 700 тысяч.

Собственно было расстреляно в коллективизацию только по подсчитанным данным, поскольку было много бессудных расправ, более 30 тысяч человек. И если брать удельный вес расстрелянных, то он очень высокий и по отдельным регионам, где были самые жестокие начальники, скажем, в Сибири расстреливали более 50% от общего числа, прошедших через «тройку». Поскольку тогда «тройки» были созданы, они пропускали по 20-30 тысяч человек в год.

Михаил Соколов: То есть это как бы «борьба с кулачеством» так называемая?

Алексей Тепляков: Да, но она была гораздо шире, там всех так называемых “бывших” подгребали. Например, в Сибири был один из первых случаев процентного уничтожения, когда полномочный представитель ОГПУ Заковский дал прямое указание расстрелять 10% всех священников. Их было две тысячи человек на Сибирь. И вот задание было выполнено.

Михаил Соколов: То есть была дана разнарядка на каждый район?

Алексей Тепляков: В целом на регион. Я не могу точно сказать, как по районам, но есть такая информация.

Михаил Соколов: Как они отбирали, кого стрелять, кого нет? Или это было абсолютно случайно, как лотерея?

Алексей Тепляков: Элемент случайности был, но в целом старались выбрать человека с максимально большим компрометирующим материалом. По происхождению, по его деятельности до революции, в ходе революции, после революции, сколько за ним было записано антисоветских высказываний, сколько у него знакомых, и вообще, насколько он широко общался, можно ли было на основе его связей слепить какую-то заговорщицкую организацию. Потому что класс чекистской работы – это именно фабрикация групповых дел.

Михаил Соколов: Как я понимаю, одной из отличительных черт ЧК и потом  ОГПУ была гигантская сеть агентуры. Как вы оцениваете ее роль? Это все-таки информирование о реально происходящем или выполнение того, что вы называете, или чекисты называли «социальным заказом»: дача показаний, чтобы оформить тех или иных «врагов народа» под какую-то категорию, уничтожение, ссылка, лагерь и так далее?

Алексей Тепляков: Вся чекистская работа базировалась на использовании агентуры. И здесь, конечно, было сочетание. С одной стороны чекисты были самым информированным народом и давали эту информацию в высшие государственные структуры, хотя, конечно, тенденциозно, по-своему.

Но что касается собственно чекистского дела, то практически все дела фабриковались с помощью агентов, особенно групповые. И спецификой было то, что сами чекисты называли периодическим избавлением от отработанной агентуры. Тот агент, который засветился или был очень эффективен в смысле помощи в создании организации, то есть был ее руководителем, обычно в крупной организации была целая группа агентов, бывало, что десятки агентов.

Михаил Соколов: В организации, имеется в виду в фальшивой?

Алексей Тепляков: Да, разумеется. Все они были активистами,  оговаривали, кого нужно и затем их зачастую тоже расстреливали именно в качестве руководителей, и таким образом надежно прятали концы в воду.

Хотя, если читать это дело даже без какой-то юридической подготовки, оно настолько грубо слеплено, что легко видно, кто в чем участвовал и каким образом дело сфабриковано.

Михаил Соколов: Без массовой агентуры в фабрикации дел тоже обойтись было невозможно?

Алексей Тепляков: Совершенно верно.

Михаил Соколов: Вы пишете об огромном количестве фальсифицированных дел в 1930 годы, о крестьянских «мятежах», «заговорах» и так далее.

Значит ли это, что реальное сопротивление коллективизации, повстанчество было достаточно слабым, раз у чекистов было время создавать липовые дела и сотнями расстреливать фальшивых заговорщиков?

Алексей Тепляков: Спецификой крестьянского сопротивления начала 1930 годов в целом массового, больше трех миллионов человек участвовало в выступлениях в 1930 году, в основном не вооруженных, а в так называемых чекистами “волынках”, то есть протестах, отказе сдавать хлеб, попытки защищать высылаемых, постоянно прорывались и стихийные бунты, но они практически все были стихийные, поэтому легко подавлялись.

Чекисты же представляли дело как огромную угрозу власти и фабриковали с помощью агентуры дела на тех людей, которых можно было обвинить в том, что они из зажиточных слоев, и что они против власти. Фактически расстреливали за разговоры против колхозов. Большая даже часть в начале 1930-х годов – это люди, которых расстреляли по статье “антисоветская агитация и пропаганда”, хотя по закону можно было расстреливать по этому пункту только в военное время.

Михаил Соколов: А реальные восстания, которые могли  бы угрожать большевистской власти, они, скажем, на территории Сибири были или нет? Чего-то сравнимого с тамбовским или западносибирским восстанием не было?

Алексей Тепляков: Не было и в помине. Максимум тысяча-полторы тысячи человек, то есть это были бунты в масштабе одного, максимум двух районов.

Михаил Соколов: А что произошло за десятилетие с крестьянами?

Алексей Тепляков: Были изъяты чекистами активные люди. И в 1930 году была недаром проведена реформа административная, когда в центре управления стал район, и в каждом районе были созданы аппараты чекистский, судебный, прокурорский, и таким образом система очень основательно окрепла.

Благодаря как раз агентуре, невозможно был  провести подготовительную  работу, чтобы, скажем, какую-то губернию взбунтовать, поэтому все ограничивалось стихийными мятежами на уровне районов.

Михаил Соколов: Сибирь была такой зоной массовой ссылки, концлагерей и так далее. Каково было положение в политических лагерях и тюрьмах в 1930-е годы? Как я понимаю, с передачей тюремной системы от Наркомюста в ОГПУ НКВД ситуация ухудшилась или это не так?

Алексей Тепляков: Вы знаете, изначально тюрьмы рассматривались как инструмент агентурно-оперативной работы, в которых специально создавались невыносимые условия содержания, чтобы у заключенных был стимул побыстрее признаваться. Поэтому переход из Министерства юстиции в ГУЛАГ тюремной системы радикально не изменил положения, побегов стало меньше, режим, конечно, ужесточился.

И вообще смертности в тюрьмах пока малоизвестен, есть поразительные факты отдельные, что в небольшой тюрьме сравнительно в Бурятии, в Улан-Удэ за 1938 год умерло около четырехсот человек. Поэтому там была массовая смертность в течение всего времени в основном от голода и сопутствующих заболеваний.

Михаил Соколов: Скажите, а кого-то наказывали за это или нет?

Алексей Тепляков: Постоянно наказывали, но система лагерей и тюрем – это была система штрафного пополнения. И вообще чекист-штрафник, который за какую-то уголовщину, а процент людей, которые попадали под суд, был огромный, процентов по пять в год осуждали работников ОГПУ, НКВД за различные преступления и должностные, и корыстного характера, всевозможные. Из этих штрафников формировался кадр гулаговских служащих. И эта фигура наказанного чекиста, она одна из самых массовых, постоянных в течение всего ленинско-сталинского периода.

Михаил Соколов: Есть такое стандартное представление, что пытки массово применялись чекистами только в 1937-38 году. Как я понимаю, у вас достаточно доказательств, что эта пыточная система работала с 1917 года и до конца эпохи Сталина?

Алексей Тепляков: Разумеется, масса факторов о пыточном следствии с 1918 года существует. И конечно, об этом знал и Дзержинский. Но как сам Феликс Эдмундович сказал в начале 1918 года перед своими сотрудниками первыми, что им для защиты революции позволено все, и наш принцип – цель оправдывает средства. И пытки были распространены чрезвычайно широко, но чекисты, каким-то образом до 19 37 года, конечно, не очень эффективно, но скрывали это применение широкое.

Как объясняла одна из крупных деятельниц чекистской системы: пытки применялись особенно к тем, кто по всем показателям уже был смертником. И поэтому они не выходили на поверхность, поскольку человека расстреливали, и он обычно не успевал никому пожаловаться. И вот эту  чекистку как раз в 19 38 году посадили за то, что она протестовала против такого повального применения пыток, поскольку «это расконспирирует наши методы. А надо пытать только тех, кого будут расстреливать».

Михаил Соколов: Какая-то странная здесь есть двойственность. С одной стороны использовали стойки, ночные допросы, холодные камеры, какие-то ледники, бог знает что, с другой стороны периодически каких-то чекистов за то же самое наказывали.

Алексей Тепляков: Да, видите ли, в этой системе постоянно проходила отбраковка тех, кто не мог быть эффективным следователем. Если человек хорошо давал громкие дела, он мог безнаказанно совершать какие-то безобразия в довольно широких масштабах и быть постоянно прикрыт. А соответственно неэффективного работника, в том числе и под предлогом того, что он кого-то избил, остались следы или была жалоба на самый  верх, и она дошла, его могли наказать.

Вообще верхи требовали  и чтобы признания были, чтобы все были подписи, и чтобы не было открытых пыток. И чекистское начальство рапортовало, что «мы, конечно, очищаем свои ряды, мы следим и вообще работаем эффективно и правильно».

Михаил Соколов: Я продолжу нашу беседу событиями 1936-38 года. Начало Большого террора связывают с июльскими 1937 года решениями Сталина о физическом уничтожении расселившихся по всей стране, как тогда выражались, кулаков-вредителей.

Как объяснить, что это решение было спущено из Москвы на места Сталиным, Ежовым как директива в такой не очень удобный момент, когда шла такая борьба в элите, готовился Бухаринский процесс и так далее? Или те, кто это придумал, не осознавали масштаба задуманной чистки?

Алексей Тепляков: Я бы не стал привязывать террор к подготовке именно Бухаринского процесса, поскольку в элите уже никаких сомнений относительно политического курса не было. А Сталин с середины 1930 годов высказывался о планах грядущей чистки, которая затронет и именно номенклатуру, хотя, конечно, не говорил о подлинных масштабах задуманного.

Спорный вопрос, вышел  ли террор за рамки задуманного вождем, судя по тому, что он практически ежедневно встречался с Ежовым, он контролировал процесс и прекратил широкий террор тогда, когда счел задачу чистки выполненной.

Михаил Соколов: Все-таки вопрос о «кулаках и вредителях», почему целью была именно эта часть населения? Чего боялся Сталин?

Алексей Тепляков: Вы знаете, террор рассматривался большевиками в качестве универсальной отмычки ко всем проблемам. Это было с самого начала, еще Ленин говорил одному из американских коммунистов, что ожесточенная классовая борьба и соответствующий террор против свергнутых классов – это лет на 50-70. То есть он, фактически, охватывал весь советский период, не зная об этом.

И соответственно, в 30-е годы эта разруха, связанная с коллективизацией, сверхиндустриализацией, породила огромное количество людей, которые были выброшены на обочину жизни, пополняли криминальную среду, и разгул преступности был фантастический. Доходило до того, что рабочие в пригородах скотину брали на ночь домой, потому что иначе ее воровали, а рабочие в ночную смену не рисковали возвращаться домой и ночевали в цехах. Убивали, грабили со страшной силой. Нам просто трудно представить разгул преступности, он был вполне сопоставим с уровнем Гражданской войны.

Одна из целей – это уничтожение всех так называемых социально-вредных и таким образом смягчение криминальной обстановки. В тех так называемых кулаках, которые осмеливались бежать из ссылки, они бежали сотнями тысяч, рассыпались по всей стране, руководство видело кадры будущих повстанческих организаций. Наконец нужно было вычислить так называемых представителей “вредных” национальностей, и Сталин секретарю Красноярского крайкома ВКП(б) прямо сказал, что “все эти немцы, поляки, латыши – это изменнические нации, подлежащие уничтожению, надо ставить их на колени и стрелять как бешеных собак”.

Михаил Соколов: Это цитата?

Алексей Тепляков: Да. И потом потрясенный секретарь это рассказывал у себя в Красноярске, таким образом, в следственном деле эта цитата сохранилась. Трудно представить, что он что-то от себя рискнул бы добавить в той системе.

И таким образом, были уничтожены целые слои населения, начиная с так называемых “бывших”, которые через 20 лет после революции насчитывались миллионами, и остатки всех этих разгромленных классов в купе с представителями тех национальностей государства, которых вели враждебную политику по отношению к СССР. И наконец, та номенклатура, которая с точки зрения Сталина свое отработала и должна быть заменена.

Михаил Соколов: Так называемые троцкисты-зиновьевцы и так далее, все эти «уклонисты»?

Алексей Тепляков: Нет, «уклонисты» – это, понятно, одна из приоритетных мишеней, а в целом именно та номенклатура, которая громила и троцкистов, и бухаринцев, и клялась в верности Сталину, и была в огромной степени верна и предана, но тем не менее, была и криминализирована, и малообразованна, и неэффективна в системе управления.

И Сталин искренне верил, что если ее почистить, то будет гораздо лучше.

Михаил Соколов: То есть придут молодые, верные, ранние, которые никакого Ленина и даже дореволюционного периода не видели?

Алексей Тепляков: Это, конечно, имело значение.

Михаил Соколов: Если говорить о «кулацкой операции», можно ли как-то выделить, сколько было репрессировано обычных крестьян, а какая часть – «уголовный элемент»?

Алексей Тепляков: Первоначально планировалось летом 1937 года расстрелять 70 тысяч человек и еще полтораста тысяч  отправить в лагеря в ходе этой так называемой «кулацкой операции», которая сочеталась с террором против уголовников. \

И, например, в Москве, где концентрировалось огромное количество социально-вредного и чуждого элемента, примерно половину репрессированных должны были составить представители уголовников и близких к ним.

Но когда террор стал раскручиваться, имея свою неизбежную логику  расширяться и расширяться, то именно за счет уголовного контингента чекисты экономили, и в результате из 720 тысяч расстрелянных в 19 37-38 годах уголовный элемент составил, вряд ли больше 10%. Причем и среди расстрелянных был пониженный процент, потому что гораздо важнее было расстрелять так называемых кулаков.

Михаил Соколов: Задача пополнения концлагерей не была приоритетной и не интересовала в этот период власть?

Алексей Тепляков: Она была попутной, приоритетной не была.

Михаил Соколов: Период Беломорканала, канала Москва – Волга и этих героических строительств под руководство ОГПУ, он остался в прошлом со снятием с должности наркома Генриха Ягоды?

Алексей Тепляков: Все-таки количество лагерного населения быстро росло, но организовывать новые лагеря – это дело хлопотное. Требовалось определенное время. Поэтому, конечно, шло пополнение лагерной системы, и значение лагерей хозяйственное росло. Но, конечно, политические приоритеты для властей были куда важнее экономических. И опять-таки, лагеря, как правильно сказал Солженицын, были истребительно-трудовые,  они выполняли функцию уничтожения людей опять-таки в большей степени, нежели чем функции строительства.

Михаил Соколов: Вы уже сказали о так называемых национальных операциях. Значит ли это, что Сталин поставил задачу поголовного уничтожения изменнических, вражеских наций на территории СССР – поляков, латышей, немцев, финнов? Имеем ли мы дело с вполне описываемым понятием геноцида?

Алексей Тепляков: Практически да. Потому что если погибла примерно треть взрослого мужского населения поляков и близкие цифры по прибалтам, то это чрезвычайно близко к геноциду и тут скрывать это страшное обстоятельство не  приходится.

И вообще Сталин в своем знаменитом тосте в ноябре 1937 года, который записал Димитров, провозгласил, что “давайте, товарищи, выпьем за уничтожение врагов народа, и мы будем беспощадно уничтожать всех, кто только помышляет ослабить нашу власть, и мы будем уничтожать и членов их семей, и будем уничтожать тех, кто и мыслью покушается на наши великие завоевания”.

Михаил Соколов: Обычно говорят о наказанных народах Кавказа и Калмыкии, но как я помню, первая такая операция была выселения корейцев и китайцев в Среднюю Азию. Каков был тут масштаб?

Алексей Тепляков: Масштаб был впечатляющий. И уже в начале 30 годов в массовом порядке чистили приграничные территории, выселяя поляков с Украины, с Белоруссии. В 1937 году около 200 000  корейцев с Дальнего Востока выслали в Казахстан и в Среднюю Азию. А потом выселение народов – это 1939-й, 40-й, 41-й годы из присоединенных регионов и после войны до 1952 года шли постоянные высылки. И примерно 50 разных национальностей подверглись репрессиям, в целом два с половиной миллиона человек – это этническая ссылка.

Сталин действительно боялся так называемой “пятой колонны”, и он искренне считал, что тыл, пронизанный представителями нелояльных, с его точки зрения, национальностей должен быть вычищен беспощадно. Прежде всего, в этом коренится беспощадность национального террора, который оказался таким долгоиграющим и постоянно давал вспышки.

Михаил Соколов: Во время Большого террора массово уничтожали священнослужителей всех религий. Был ли по этому поводу особый приказ или они попадали в эти жернова в силу чуждого классового происхождения?

Алексей Тепляков: Мне неизвестны конкретные приказы в 1937-38 годах. Но, по крайней мере, с самого начала существования чекистской системы священнослужители были одной из приоритетных мишеней репрессий, поскольку они весьма мужественно выступали в храмах, прежде всего с очень жесткими оценками существующего положения. И для них статья об антисоветской агитации была, что называется, классической.

Они там так же считались организаторами, поскольку церковь была разветвленной иерархической системой. И допустим,   в Сибири в 1922 году чекисты прямо обвиняли руководство епархии в том, что они состоят «членами контрреволюционной организации Русская православная церковь».

Михаил Соколов: Которая существовала легально…

Алексей Тепляков: Да, разумеется.

Михаил Соколов: Скажите, какова была роль личности в массовом терроре? Ведь, скажем, как только была издана директива о массовых операциях, пошли запросы снизу, требуя увеличить лимиты на расстрел и так далее. Была принципиальная разница между одним регионом и другим, скажем, по Сибири, что вы увидели?

Алексей Тепляков: Разницу и существенную наблюдать можно, это при том, что органы были строго вертикальной и военизированной организацией, казалось, там все должны решать сверху. Этих приказов было очень много, они все регламентировали. И, тем не менее, легко выделяются регионы, где могли расстреливать в разы больше, чем в соседнем. Скажем, в каком-то регионе расстреливали так называемых кулаков, а в другом больше представителей тех или иных национальностей, причем по какой-то причине какие-то из этих национальностей были больше затронуты террором, какие-то меньше. То есть здесь личностные карьеристские вещи играли очень существенную роль.

Михаил Соколов: В книге у вас есть герой – Горбачъ, по-моему, начальник Новосибирского управления НКВД, он сильно отличился в терроре?

Алексей Тепляков: Были такие и в Ленинграде, и на Северном Кавказе, и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и на Украине. То есть в большинстве регионах был запредельный уровень репрессий, у власти стояли карьеристы, которые получали ордена за радующее глаз Ежова количество раскрытых организаций, массовые расстрелы.

Но в то же время свои награды получали и персонажи, которые могли в полтора, в два, а то и в три раза отставать по темпам расстрела, и, тем не менее, тоже считаться вполне достойными поощрения чекистами.

Михаил Соколов: Правильно ли я понял вас, что Якутия была неким исключением. Под видом того, что якобы в Якутии нет кулаков и буржуазии, властям республики удалось снизить масштаб репрессий в 1937-38 году?

Алексей Тепляков: Да, например, если среди национальных контингентов обычно расстреливали большую часть, то в Якутии, где было много китайцев и корейцев, их уничтожили несколько процентов.

Таким образом, действительно Якутия оказалась неким заповедником относительного спокойствия. Почему это конкретно произошло – пока недостаточно информации. Можно только предполагать, что дело большей частью в личности местного начальника НКВД.

Михаил Соколов: Скажите, в 1937-38 году вы видите по документам реальные попытки оказать сопротивление террору, поднять восстание, организовать побег, уйти за границу или это абсолютно исключительно частные случаи, и общество неспособно было сопротивляться этой машине?

Алексей Тепляков: В целом, конечно, общество было раздроблено, атомизировано и не сопротивлялось как-то массово. Хотя, например, каждый год из лагерей бежало по 200-30 тысяч человек, до самого конца 1938 года система ГУЛАГа была проницаемой.

Восстаний практически не было, хотя в Чечне наблюдалось восстание именно в связи с протестом против террора. Среди самих чекистов находились люди, которые как-то старались проявлять умеренность и были такие, которые заплатили за это высшую цену.

Михаил Соколов: Но таких историй, как вы описываете по 1930 году, когда чекист Добытин поднял восстание в Бийске, уже не было?

Алексей Тепляков: Подобных эпизодов уже не случалось.

Михаил Соколов: А кстати, разобрались с этой историей, была ли это провокация или это был реальный неудачный мятеж? И судьба его организатора Фрола Добытина не ясна до сих пор?

Алексей Тепляков: По-прежнему это очень темное дело. И поскольку само следственное дело по добытинскому мятежу закрыто, то чего-то определенного сказать нельзя.

Михаил Соколов: Как чувствовали себя в 1937-38 году сами чекисты? Их руководители понимали, что у них нет шансов спастись, поскольку репрессии снимают слой за слоем руководящий состав?

Алексей Тепляков: В 1937 году была определенная эйфория, связанная с тем, что ряд крупных чекистов, условно говоря, «людей Ягоды» было репрессировано, что дало колоссальное количество вакансий для активных карьеристов. И они, получая высшие ордена и членство в Верховном совете, чувствовали себя, конечно, какое-то время комфортно. Но уже и в 1938 году и их стали активно сажать.

Во второй половине 1938-го, конечно, там ощущения были ужасные, и эти люди активной работой и алкоголем пытались спасти свою нервную систему, но многие кончали жизнь самоубийством, и были даже два случая побегов, когда начальник дальневосточного управления НКВД Лишков смог сбежать в через Манчжурию в Японию, а нарком внутренних дел Украины Успенский почти полгода скрывался по всей стране. Его искала целая бригада и наконец выловила на Урале.

Михаил Соколов: То есть ему уйти за границу не удалось.
А какую роль эти события с победами сыграли в замене Ежова Берией на посту наркома внутренних дел и последующим снижением масштаба террора?

Алексей Тепляков: Это были, конечно, сильнейшие удары по репутации железного наркома Ежова. Понятно, что уже после назначения Берии летом 1938 года его первым заместителем было понятно, что если преемник, и в своем окружении Ежов говорил, что мы обречены и точно так же как людей Ягоды нас тоже скорее всего ликвидируют.

Михаил Соколов: Как вы объясните, почему так важно было для репрессий для казни добиться от арестованных ОГПУ, НКВД признания в несовершенных преступлениях? В этом есть что-то такое средневековое.

Ведь для других тоталитарных режимов это не столь было важно. Вот у Сталина, получается, была установка на самооговор, а у, скажем, Мао Цзэдуна была другая установка – на покаяние жертв и на перевоспитание, что могло даже спасти от гибели.

Алексей Тепляков: В Китае в 1930 годы террор тоже был исключительно велик.

Михаил Соколов: И в Монголии, кстати.

Алексей Тепляков: В Монголии он был намного сильнее, чем в Советском Союзе, там погибло 10% мужского взрослого населения, то есть раза в 4 больше, чем в Советском Союзе.

Вы знаете, какой-то логики в том, чтобы требовать признания в несовершенных преступлениях, поскольку и без этого признания отправляли под пули очень легко, логику эту выловить трудно. Тем более, что в одних регионах страшно пытали, чтобы почти все обязательно сознались и подписали, а скажем, в других регионах такого не требовали и спокойно расстреливали всех, кто ни в чем не сознался.

Михаил Соколов: То есть по спискам?

Алексей Тепляков: Разумеется.

Михаил Соколов: Как вы считаете, был ли все-таки период в истории, как любили говорить в хрущевские времена, когда органы госбезопасности встали над коммунистической партией или правильно сказать, что они встали над ее аппаратом и номенклатурой партии, но не над самим Сталиным, генсеком?

Алексей Тепляков: Разумеется, товарищ Сталин ни на минуту не выпускал, что называется, вожжей из рук, а вот в регионах действительно в 1937-38 годах чаще всего именно начальник местного управления НКВД был главной политической фигурой. И секретари обкомов чувствовали, что они зависимы, и это подстегивало их к участию в репрессиях, к демонстрации лояльности. Но, как известно, судьба подавляющего большинства из них была печальна.

Михаил Соколов: А как тогда удалось восстановить партийный контроль над аппаратом госбезопасности?

Алексей Тепляков: Очень просто – по отмашке товарища Сталина. Новое начальство, установки Берии. И какой-нибудь начальник мурманского НКВД весной 1939-го пишет Лаврентию Павловичу о том, что «из ваших установок я понял, что должен быть помощником секретарю обкома и участвовать в партийной работе».

Михаил Соколов: У вас была издана еще одна работа о механизме исполнения приговоров чекистами, попросту о расстрелах, естественно, все это было тайной.

Можно ли считать доказанным, что чекисты не просто убивали людей, но в массовом порядке применяли перед казнью пытки, насиловали женщин, мародерствовали, использовали удушение, убивали ломами и даже первыми изобрели автомобили-душегубки, как у нацистов, используя выхлопные газы для убийства?

Алексей Тепляков: Именно так оно и было. Большевики превратили дело смертной казни в очень жестокое и тщательно обставленное тайное убийство. Количество садистских способов лишения жизни особенно в период обострения террора просто устрашающее.

По разным регионам примеры один другого страшнее, когда, скажем, в Вологодской области непонятно зачем чекисты рубят приговоренных к расстрелу топорами, потом пьют, и начальник райотдела НКВД говорит: «Какие мы молодцы, не имея прежде подобного опыта, рубили человеческое тело как репу».

В Новосибирской области в одной из тюрем задушили более 600 человек и примерно полторы тысячи расстреляли. Почему душили? На суде они неопределенно говорили, что было такое указание сверху. Одним из самых отвратительных чекистских ритуалов было почти всегдашнее обязательное избиение заключенных перед расстрелом.

Михаил Соколов: А понятие “преступный приказ” в системе не существовало?

Алексей Тепляков: Абсолютно…

Михаил Соколов: В хрущевское время еще раскручивалась тема доносов, мол, из-за инициативных клеветников и был такой масштаб террора. Вы  это видите? Мне показалось, что это сильно преувеличено.

Алексей Тепляков: Донос играл очень большое значение, просто его трудно увидеть в следственном деле, обычно он оставался в томе оперативных материалов, который никому не показывают.

Михаил Соколов: До сих пор, к сожалению.

Алексей Тепляков: В результате того, что у нас ничего строго в рамках инструкции не делается, сплошь и рядом в следственных делах можно увидеть причины того, почему оно возникло, в том числе и доносы. Когда были вспышки террора, конечно, чекисты работали, прежде всего, по своим, так называемым «учетам».

Михаил Соколов: А что это такое?

Это списки тех людей, которые являются политически подозрительными, нелояльными, за которыми что-то замечено либо по части высказываний, либо хотя бы по части происхождения, их связей с какими-то разоблаченными врагами народа. Люди, которые уже были судимы по политическим мотивам, люди, которые имеют связи с иностранцами. Было 18 учетных категорий, по которым те, кто проходил, были в известной степени, обречены.

Михаил Соколов: Я так понимаю, что люди, которые работали на Китайской восточной железной дороге (КВЖД), а потом вернулись в Советский Союз, мужчины  почти все были уничтожены.

Алексей Тепляков: Да, это была одна из самых жестоких расправ, порядка 30 тысяч расстрелянных, а это были в основном специалисты. С точки зрения чекистов они с одной стороны в основном были «бывшими», а с другой стороны – они были готовыми японскими шпионами.

Михаил Соколов: То есть донос – это не главное, главное – это агентура и эти картотеки?

Алексей Тепляков: Да.

Михаил Соколов: Террор прекратился по политическому решению или механизм начал тормозить в силу невозможности уничтожать и сажать столько людей, как считал, например, Роберт Конквист?

Алексей Тепляков: Применительно к 37-38 году, вы знаете, машина террора в 1937-38 году росла и увеличивала свою эффективность, поэтому она могла работать и дальше. Но товарищ Сталин счел задачу выполненной, поэтому с Конквистом здесь согласиться нельзя.

Михаил Соколов: О количестве жертв террора. Я так видел, что сталинисты пользуются некими цифрами из доклада прокурора Руденко, что с 1920-х  годы было якобы 1 200 000 репрессировано, 600 000  расстреляно.

Есть другие оценки, комиссии  ЦК КПСС под руководством Шатуновской: чуть ли не 12 миллионов репрессированных и полтора миллиона расстрелянных.

Как вы оцениваете то, что было проделано большевиками, Сталиным и так далее с населением страны?

Алексей Тепляков: Видите ли, одно дело расстрелянные только по политическим мотивам – это примерно миллион человек за все годы советской власти, к этому надо прибавить более 150 тысяч расстрелянных в войну – это только в судебном порядке, и тысяч 50, как минимум, на поле боя.

Но нужно учитывать, что в Гражданскую войну и после гражданской войны в первые годы советской власти было колоссальное количество бессудных расправ, которые творили не только и даже не столько чекисты, сколько армия, продотряды, вооруженные отряды коммунистов.

Это жертвы подавления «мятежей», когда только одно Западносибирское восстание привело к гибели порядка 40 тысяч крестьян. И таким образом, конечно, добавляются миллионы.

А самая массовая смертность в советское время – это, конечно, жертвы голодовок – это примерно 15 миллионов человек, которые с 1918 по конец 1940 годов погибли страшной голодной смертью. Это нельзя сбрасывать с весов истории.

Михаил Соколов: Пожалуй, последнее. На мой взгляд, элементы чекизма – это паранойя, шпиономания, секретность и так далее, они сохранились в системе современной госбезопасности. Каково ваше мнение?

Алексей Тепляков: К сожалению, сохранились. И мы видим, что современная система госбезопасности и милиции – это те же закрытые от общественного мнения структуры, в которых на первом месте принцип защиты своих, круговая порука и, насколько можно судить, очень высокий уровень внутриведомственной преступности, которая тщательно скрывается.

January 29, 2013 Posted by | 58.pants, genocīds, noziegumi pret cilvēci, nāves nometnes, PSRS, represijas, Sibīrija, Staļins, Vēsture, čeka | Leave a comment

%d bloggers like this: