gulags_lv

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

1941. gada 14. jūnija “trūkumi”

Foto - LETA

Foto – LETA

Kas Latvijā notika 1941. gada šausmīgajās jūnija dienās, sniedz arhīvā saglabātie atsevišķu LK(b)P apriņķu komiteju un represīvo iestāžu darbinieku atskaites ziņojumi par pašu deportācijas norisi.

Kad 1941. gada 16. maijā PSRS iekšlietu tautas komisārs L. Berija un PSRS valsts drošības tautas komisārs V. Merkulovs nosūtīja J. Staļinam VK(b)P CK un PSRS TKP lēmuma projektu “Par pasākumiem Lietuvas PSR attīrīšanai no pretpadomju, kriminālajiem un sociāli bīstamajiem elementiem”, tajā pēdējā brīdī līdzās “Lietuvas PSR” ar roku tika pierakstīts arī “Latvijas un Igaunijas PSR”. Lēmuma projekta 9. punkts “Arestus un izsūtīšanu Lietuvā veikt mēneša laikā” bija aizstāts ar “Arestēšanas un izsūtīšanas operāciju Lietuvā, Latvijā un Igaunijā pabeigt trīs dienu laikā”.

Būtisku papildinājumu ziņām par to, kas Latvijā notika šajās trijās šausmīgajās jūnija dienās, sniedz arhīvā saglabātie atsevišķu LK(b)P apriņķu komiteju un represīvo iestāžu darbinieku atskaites ziņojumi par pašu deportācijas norisi.

LK(b)P Jelgavas apriņķa komitejas organizatoriskās nodaļas vadītājs Špeņevs 1941. gada 18. jūnija ziņojumā LK(b)P CK sūdzējies: “Šajās dienās paveiktā šķiriski naidīgo elementu izņemšanas akcija Jelgavas apriņķī tika sagatavota un paveikta nepareizi. Izņemšanai paredzētie aizsargi zināja par gaidāmo operāciju, kā rezultātā daudzi no viņiem paslēpās, pirms pie viņiem ieradās ar izņemšanas orderiem.” Biedrs Špeņevs minēja “nepareizās rīcības” piemērus. Tā Jelgavas apriņķa Valsts drošības tautas komisariāta (VDTK) un Iekšlietu tautas komisariāta (IeTK) darbinieki (priekšnieks Bunga) iedzīvotājos esot radījuši nojausmu par gaidāmo operāciju vēl 22 – 23 stundas pirms tās sākuma. Jau 13. jūnijā plkst. 11 dienā apriņķa izpildkomitejas priekšsēdētājam bija dots “nepareizs” norādījums, lai viņš nosūtītu pagastu izpildkomitejām telegrammu par visu partorgu, komsorgu un pagasta izpildkomiteju priekšsēdētāju ierašanos Jelgavā līdz 13. jūnija plkst. 14, un par aktīva dežūrām ar zirgiem pagastu izpildkomitejās. Tādējādi pie Jelgavas Arodbiedrību nama, kur bija jāierodas visiem izsauktajiem, līdz plkst. 17 sabrauca ap 40 kravas un vieglo automašīnu, bija nostādīti sargi. Instruktāžai vajadzēja sākties plkst. 21, taču pats instruktāžas noturētājs Vasiļjevs aizkavējās un ieradās tikai pusnaktī. Līdz ar to instruktāžu pabeidza 14. jūnija rītā plkst. 5, turklāt, pēc Špeņeva domām, nav bijis pareizi sacīt, ka operāciju var veikt visu dienu, kas procesu novilcis līdz vakaram. Tā Bēnes pagastā apcietinātāji ieradās tikai 14. jūnijā plkst. 17, bet Penkules pagastā aizveda četru aizsargu ģimenes ar bērniem, kamēr vīri bija paslēpušies jau 13. jūnija vakarā. “Partijas pilsētas komitejas un apriņķa komitejas sekretāri no operācijas vadības norobežojās, un viņi pat nezināja, kas notiek,” norādījis ziņotājs.

“Orgānu vājums” Tukumā

Par deportācijas norisi Tukuma apriņķī visizsmeļošāk ziņots LK(b)P CK un LPSR TKP pilnvarotā Beloglazova un LPSR IeTK pilnvarotā Vasenkova 1941. gada 19. jūnija ziņojumā J. Kalnbērziņam “Par LK(b)P CK un LPSR TKP speciālā uzdevuma izpildi Tukuma apriņķī”. Tajā norādīts: “1941. gada 9. jūnijā notika paplašināta partijas apriņķa komitejas sēde jautājumā par LK(b)P CK un LPSR TKP speciālā lēmuma izpildi, kurā piedalījās arī partijas aktīvs un VDTK un IeTK pārstāvji. Tika pieņemts lēmums: “Komandēt partijas vadošo daļu ar partijas aktīvu uz pagastiem ar detalizētu viņu praktiskās darbības plānu, lai izpildītu CK un LPSR TKP speciālo uzdevumu. Šajā darbā bija aizņemti 17 pilsētas komunisti un pagastu partijas–padomju aktīvs.”

Dienu pirms deportāciju sākuma tika noturēta otra paplašināta apriņķa komitejas sēde, kurā izklāstīja kompartijas un padomju aktīva uzdevumus gaidāmajā operācijā, “lai attīrītu apriņķi no sociāli bīstamiem elementiem”. Pašai operācijai bija mobilizēti 85 cilvēki no partijas–padomju aktīva, 37 no strādnieku gvardes. Pēc tam 13. jūnijā plkst. 22 sasauca visus operācijas dalībniekus kopā ar IeTK un VDTK personālsastāvu un sarkanarmiešiem, kuri ieradās apriņķī. Šajā sanāksmē visi dalībnieki tika sīki iepazīstināti ar uzdevumu, instruēti detaļās un tehnikā. Saņēmuši instrukcijas, viņi devās uz vietām, kur tiem bija jāizpilda plānotie operatīvie uzdevumi. Savukārt 16. jūnijā jau tika sasaukta partijas apriņķa komitejas sēde, lai apriņķa komiteju atbildīgie pilnvarotie atskaitītos par deportācijām pagastos un partijas–padomju aktīvs saņemtu uzdevumu “veikt partijas masu izskaidrošanas darbu iedzīvotāju vidū”.

Ziņojuma sadaļā “Operācijas sagatavošana un izpilde, lai izņemtu pretpadomju elementus” Beloglazovs un Vasenkovs norādīja: “Operācijas sagatavošanu, organizāciju un izpildi, kā arī operatīvā plāna sastādīšanu vadīja apriņķa piecnieks šādā sastāvā: priekšnieks Leimanis, LPSR VDTK pilnvarotais Koltins, IeTK pilnvarotais Vasenkovs, partijas apriņķa komitejas pilnvarotais biedrs Mazjēcis un LK(b)P CK un LPSR TKP pilnvarotais biedrs Beloglazovs. Operatīvais piecnieks operāciju izveda pēc iepriekš izstrādāta plāna, kurš bija saskaņots un piemērots apriņķa apstākļiem. Bija izveidotas operatīvās grupas pa četriem pieciem cilvēkiem katrā, nozīmēti un instruēti grupu vecākie. Viņiem tika izsniegtas visas arestam paredzētās lietas un doti papildnorādījumi operatīvajām grupām par aresta īpatnībām katrā atsevišķā gadījumā.” Operācija visā Tukuma apriņķī bija jāuzsāk pusnaktī no 13. uz 14. jūniju. Pēc plāna bija jā­arestē 148 “ģimenes galvas”, taču arestēja “tikai” 131. Partijnieki un čekisti aizveda 318 “tautas ienaidnieku” ģimenes locekļus. Taču atskaitē arī teikts, ka 11 “aizbēga vai paslēpās no aresta”, pieci bija aizbraukuši uz Rīgu, Jelgavu vai neatradās uz vietas, viens bija slims. Tukumā cilvēku izraušanu no mājām pabeidza lielākoties jau plkst. 6 no rīta, kamēr pagastos tā ievilkās līdz 14. jūnija vakaram: “Pats ešelons (vagoni) ar izvestajiem bija aizturēts un stacijā “Tukums 2″ nostāvēja apmēram divas diennaktis.”

Arī Beloglazovs un Vasenkovs atzīmējuši “operācijas negatīvās puses”. Proti, katrai operatīvajai grupai dots uzdevums arestēt 4 – 5 ģimenes, bet tās bija izvietotas dažādos attālumos cita no citas, kas radījis grūtības ātrai “darba” beigšanai un konspirācijas saglabāšanai. Daļa aktīvistu un miliču netika galā ar kratīšanas protokolu un īpašumu aprakstu sastādīšanu. Uz pagastiem bijis atkārtoti jāsūta kompetentāki aktīvisti un jānovieto apsardze. No Rīgas Tukuma apriņķim palīgā atsūtītie 25 strādnieku gvardisti uz vietas ieradušies trīs stundas vēlāk par operācijas sākumu, līdz ar to netika pilnībā izmantoti. Tāpat no Rīgas sūtītie VDTK operatīvo grupu vecākie ieradušies tikai vienu divas stundas pirms operācijas sākuma, kamdēļ nav paguvuši labi iepazīties ar stāvokli uz vietas. “VDTK apriņķa daļa un IeTK apriņķa daļa no 1800 uzskaitītiem aizsargiem, bijušajiem policistiem un citiem pretpadomju elementiem izņemšanu noformēja tikai 131. Šo orgānu darba vājums ir izskaidrojams ar vadības pieredzes trūkumu, štatu nokomplektēšanu un pieredzējušu operatīvo darbinieku trūkumu,” minēts ziņojumā.

“Neizturēja nervi”

Deportācijas norisi Rēzeknes apriņķī ziņojumā LPSR valsts drošības tautas komisāram S. Šustinam 19. jūnijā aprakstījis LPSR VDTK pretizlūkošanas daļas 2. nodaļas priekšnieks V. Saveļjevs. Viņš pēc Šustina pavēles bija turp komandēts, “lai organizētu un palīdzētu visādā veidā kontrrevolucionāro elementu izņemšanas operācijā no LPSR Rēzeknes apriņķa”. “Operācija ilga no rītausmas līdz nākamās dienas pusnaktij. Aizkavēšanās laika ziņā notika sakarā ar operācijas vietu lielo attālumu no iekraušanas punktiem ešelonos un vispār no dzelzceļa, attālumā no 50 līdz 100 km pa lauku ceļiem. Pēc ešelona nosūtīšanas ar arestētajiem un izsūtāmajiem tika konstatēts, ka operācijā nav realizētas 22 lietas. Pēc steidzami veiktajiem operatīvajiem pasākumiem uz 1941. gada 18. jūniju visos apriņķa 19 pagastos un Rēzeknes pilsētā palika neizsūtīti 12 cilvēki,” sūkstījās čekists. “Pārrāvums” bija izveidojies no Atašienes pagasta, kas atradās vistālāk no apriņķa centra un kur viensētas bija ļoti izkaisītas, līdz Daugavpils apriņķa robežām: “Neraugoties uz triju pastiprinātu operatīvo grupu izveidošanu, no arestam paredzētajiem septiņiem cilvēkiem tika aizturēti tikai divi. Dienā aizturēja vēl vienu cilvēku, bet pārējie četri, pēc saņemtajām ziņām, operācijas dienā paslēpās mežā. Bēgļu meklēšanas operācijas pēdējās dienās tika noskaidrots, ka šīs personas slēpjas mežā un gatavojas organizēt visus no Rēzeknes apriņķa, kaimiņu – Daugavpils apriņķa un citu apriņķu pagastiem izbēgušos. Viņi cenšas dabūt ieročus, lai viņu aizturēšanas mēģinājumos izrādītu bruņotu pretestību (nepārbaudītie aģentūras ziņojumi).” Čekistiem netīkams incidents notika Makašēnu pagasta Jaškānu sādžas Usnes viensētā, kur bija paredzēts arestēt divus aizsargu komandierus, brāļus Meikulu (dz. 1913. g.) un Josifu (dz. 1907. g.) Usnes. Viensēta atradās pie meža. Uz mājām veda tikai taciņa. Operatīvā grupa “Usnēs” aizturēja trešo brāli – Pēteri Usni (dz. 1916. g.). Viņu nogādāja Rēzeknes apriņķa VDTK daļā nopratināšanai, lai noskaidrotu, kur varētu slēpties meklētie. Pēteris liedzās, skaidrojot, ka nezina brāļu atrašanās vietu. Vēlāk viņš nosauca vairākas vietas, kur tie it kā slēpjoties līdz ar citiem aizbēgušajiem. Saveļjevs personīgi noorganizēja VDTK darbinieku un miliču operatīvo grupu VDTK apriņķa daļas izmeklētāja Priļepaševa vadībā, lai tā vakarā pārmeklētu nopratinātā minētās vietas. Cilvēku tvarstītāji atkal apmeklēja arī “Usnes”. Noskaidrojās, ka tikmēr paslēpies ģimenes galva Gavrila Usne, “liels kulaks”, kā teikts ziņojumā. Acīmredzot čekisti palaida Pēteri Usni mājā, bet paši iekārtoja pie viensētas slēpni, ko viņš nezināja: “Nakts bija tumša, un, tikko Usne izgāja no mājām un pārgāja pusei no pagalma, viņš ātri metās uz šķūņa tumšo pusi, pārskrēja pāri pagalmam, izskrēja uz aruma un sāka skriet uz meža pusi. Izliktās apsardzes brīdinājuma saucieniem Usne nepievērsa uzmanību. Usne turpināja slēpties un noskrēja no viensētas pa arumu 50 soļus un tad pēc otrā šāviena tika nošauts uz vietas. P. Usnes līķis prokurora un ārsta klātbūtnē tika aprakts biezā mežā, 40 km no notikuma vietas.” Operatīvās grupas priekšnieks Priļepaševs paskaidrojumā norādīja, ka Pēteri Usni nošāvis, jo viņam neizturējuši nervi – bijusi “nakts un tuvumā mežs” un bijis bail, ka Usne var paslēpties un visu paziņot brāļiem.

Jau 1945. gada 10. jūnijā pilnīgi slepenā ziņojumā PSRS VDTK “A” daļas priekšniekam A. Gercovskim LPSR valsts drošības tautas komisāra vietnieks J. Vēvers cita starpā norādīja:

“Visbeidzot nepieciešams izlemt jautājumu par 1941. gadā izsūtīto ģimenes locekļiem, kuri kaut kāda iemesla dēļ tajā laikā palika neizsūtīti (nebija mājās, slimoja, noslēpās utt.). Šie ģimenes locekļi palika neizsūtīti tikai kara apstākļu dēļ. Rodas jautājums, vai nevajadzētu viņus izsūtīt tagad, lai apvienotos ar ģimenes lielāko daļu.” Gercovskis atbildē Vēveram norādīja, ka izsūtīt no Latvijas represēto ģimenes locekļus tagad varot tikai ar PSRS IeTK Sevišķās apspriedes lēmumu.

June 11, 2015 Posted by | deportācijas, represijas, REPRESĒTIE | Leave a comment

Krusts mūžīgā sasaluma zemē

Kā dzīvoja un gāja bojā deportētie lietuvieši
Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Крест в вечномёрзлой земле

Четырнадцатого июня 1941 года отряды чекистов начали массированные аресты в Литве, Латвии и Эстонии. По приказу Сталина людей собирали и депортировали на трудовые спецпоселения в Сибирь и дальше. В вагонах для скота десятки тысяч людей увозили с места их рождения. Семью Дали Гринкевичюте, отрывки из воспоминаний которой мы публикуем ниже, вместе с другими их соотечественниками выгрузили на берегу моря Лаптевых  и оставили без ничего. Люди из спецпоселений этих мест в литературе теперь названы «лаптевцами». Огромное количество депортированных никогда не смогли вернуться на родину, огромное количество депортированных умерло в первую же зиму после высылки.

Даля-Мария Гринкевичюте

 

Иллюстрации, использованные в тексте, выполнены литовским художником Гинтаутасом Мартинайтисом, который родился в 1935 году, в 1941 был вместе с семьёй депортирован в Сибирь, а в 1942 – перевезён на остров Трофимовск в дельте реки Лены. Этот остров стал самым массовым местом смерти и захоронения депортированных литовцев. Доступны фотографии оттуда 2008 года. По некоторой информации в 2014 году остров Трофимовск полностью погрузился под воду.

На Север нас везли около трех месяцев. Сначала в переполненных вагонах, где не только сесть, но и пошевелиться было невозможно. Потом на баржах по реке Ангаре, затем грузовиками по диким лесам от Ангары до Лены. И снова на баржах, уже по Лене прямо на Север. Усть-Кут, Киренск, Олекминск, Якутск, Кюсюр, Столбы. И все дальше и дальше на Север. Уже 800 км севернее Полярного круга. Редели, редели и вовсе исчезли леса, потом и кусты, не видно поселков на берегах. Так куда же нас везут? Уже и берегов не видно. Сколько глаз хватает — вода и вода… Волны большие как в море. Устье Лены. Море Лаптевых. Чувствуется ледяное дыхание океана. Конец августа, а холод как глубокой осенью.

Наконец остановились. Перед нами — необитаемый остров. Нет ничего. Никаких следов человека: ни дома, ни юрты, ни дерева, ни кустика, ни травы — одна скованная вечной мерзлотой тундра, покрытая тонким слоем мха. И деревянная доска, прибитая какой-то арктической экспедицией с надписью, что остров назван Трофимовским. На высокий берег острова был переброшен деревянный трап и нам велели высадиться: четыремстам литовским женщинам, детям, старикам и нескольким мужчинам. Потом мы выгрузили доски, кирпичи, и пароход, развернувшись, заспешил обратно — приближалась зима. А мы остались на необитаемом острове без крыши, без теплой одежды, без еды, совершенно неподготовленные к зимовке в Арктике. Почти в это же время на остров привезли несколько сот финнов из окрестностей Ленинграда. Их вывезли по национальному признаку, хотя отцы и деды с незапамятных времен жили в тех местах. Смерть начала косить их первыми. Нужно было срочно строить землянки, юрты, бараки, потому что зима была уже не за горами. Но начальники, собрав работоспособных парней и мужчин, не дали им времени для строительства жилища, а увезли на другой остров ловить рыбу для государства. Тогда мы, женщины и дети, бросились как умели строить из кирпичей и мха бараки. Руками срывали с вечно мерзлой тундры мох и укладывали его между кирпичей вместо бетона: слой кирпича, слой мха. Крыши барак не имел, её заменил дощатый настил, утепленный мхом и песком. Через щели в потолке метель заносила лежащих на нарах людей снегом. Одному человеку на нарах полагалась 50 см.

Это была огромная ледяная могила с обледеневшими потолком, стенами и полом. Часто волосы лежащих на нарах примерзали к стенам. В ноябре началась полярная ночь. От голода, холода, цинги и других болезней люди начали умирать. Тогда еще можно было всех спасти. В устье Лены, на берегах моря Лаптевых, на островах Тумате, Бобровском, Сасылах за 100-120 км жили эвенки, которые промышляли рыбу и песцов. У них были запасы рыбы, достаточно собачьих упряжек, они хотели вывезти людей к себе в теплые юрты. Но начальники не разрешили и обрекли нас на гибель. Группа парней финнов и литовцев, человек пятнадцать, пытались пешком по льду выбраться с Трофимовского к эвенкам, но в пути все до одного погибли — заблудились и замерзли. Запомнилась фамилия лишь одного из них — Забела. К середине полярной ночи в нашем бараке №10 из 30 человек на ногах держались и выходили на работу только несколько женщин и я.

Нас посылали за 7—10 км искать занесенные с верховьев Лены бревна. Вырубали их изо льда и, запрягшись в веревочные лямки, волокли на Трофимовский для отопления квартир начальников и конторы. Взять в барак хоть одно полено не имели права. Самым трудным было затащить санки с бревнами на высокий берег обледеневшего острова Трофимовского. Сил не было, ноги обернутые, оледеневшей мешковиной, скользили. Веревочные лямки растирали плечи до кровавых ран. Другие лежали на нарах опухшие от голода или уже не могли подняться от истощения и цинги. Цингой болели все без исключения. Никаких витаминов мы не получали. Без боли крошились зубы, десна кровоточили. В мышцах открывались незаживающие трофические язвы. Ходить становилось все труднее от общей слабости и кровоизлияний в мышцы и суставы. Казалось десятки иголок и тонких лезвий впиваются в мускулы, каждый шаг вызывал боль, а утром трудно было вставать. Только на цыпочки. Чаще всего цинга поражала коленные суставы. Из-за сильного кровоизлияния в них невозможно было выпрямить ноги.

Так и оставался человек лежать на нарах со скрученными ногами, с посиневшими, раздутыми суставами. Потом начинался понос и смерть. Однажды, когда мы приволокли сани с бревнами, нас позвали в контору. Освободившись от лямок, мы вошли. Нам сказали, что мы получим зарплату за полмесяца. Каждая получила по трехрублевой купюре (по теперешним деньгам  30 коп.). И тут же начальник Травкин начал свою проповедь: «…надо сделать свой вклад в оборону страны, нужны пожертвования на оружие…» Заранее был сделан список и указана сумма против каждой фамилии — 3 рубля. Осталось только расписаться. Перед нами стоял сытый ухоженный господин: в элегантном кителе из американской диагонали, в легких меховых сапогах, отдохнувший, чисто выбритый, пахнущий одеколоном, розовощекий. Он говорил легко и складно, словно о пустяках, говорил будто не видя перед собой еле державшихся на ногах чуть живых людей с желтыми восковыми лицами, впавшими глазами, в отрепьях и вшах, держащих в руках эти несчастные 3 рубля, с таким трудом заработанные. Говорил будто не понимал, что без них мы не купим даже пайки хлеба. Мы расписались и каждая вернула свою трешку. Больные в бараке просили воды. Нужно было растапливать лед и снег. Дров не было. Поэтому каждый вечер Я пробиралась на склад, утаскивала пару досок и тайком приволакивала их в барак. Затапливала «барабан» (половина железной бочки), кипятили воду, нагревали для больных кирпичи к ногам, сушили обувь и повязки для лиц. Во время топки иногда с потолка начинала капать. и на постелях появлялись корки льда. Шел 1942 год. Сочельник. На нарах с опухшими ногами и лицом, даже глаз не видно, лежала без сознания моя мать. Она мочилась почти одной кровью. Это было острое воспаление почек. Лежала на мешке, набитом стружками. Обняв её, я грела её своим телом, умоляла не умереть, клялась, что увезу ее в Литву. Всеми силами своей души я молила Бога о чуде, не дать ей здесь умереть. Она не слышала, как в наш занесенный снегом барак зашли могильщики и спросили, где труп Гринкевичене.

Потом меня повели в суд. За два дня до этого, когда я притащила две краденые доски, разрубила их и развела огонь, в барак зашли два начальника: Свентицкий и Антонов. По щепкам в снегу они легко нашли вора. Составили акт и отдали под суд. Суд происходил в соседнем бараке. Стоял стол, покрытый красной материей. На нем горела свеча. На скамье подсудимых нас сидело семеро. Пятеро за доски, двое — за хлеб: Платинскас и Альбертас Янонис, студент Каунасской театральной студии из Шяуляй. Мать Альбертаса Янонене, умирая с голоду, умоляла сына дать ей хоть крошку хлеба, и Альбертас с Платин-скасом ночью залезли в пекарню. Все бы кончилось благополучно, если бы они, взяв немного хлеба, вернулись в барак. Может быть и мать не умерла бы от голода. Но почуяв запах хлеба, парни не выдержали и набросились на него. Поедая хлеб, они от слабости потеряли сознание. Там их утром и нашли. Насчет досок обвиняемые объяснялись по-разному. Первый сказал, что хотел сделать гроб для умершего ребенка, другие уверяли, что нашли их. Я на скамье подсудимых сидела последней. Суд военного времени скорый. За полчаса судья опросил шесть человек и обратился ко мне, признаюсь ли я, что воровала доски, т.е. социалистическую собственность. — Да, воровала. — Может быть вас послал кто-нибудь из взрослых? Скажите — кто, и мы вас судить не будем. — Меня никто не посылал. Суд удалился на совещание. Мы семеро ждали приговора. Никто не думал о величине наказания, это не имело никакого значения. Год или десять лет — все равно. В лагерь в Столбах погонят по снегу 50 км. Всем ясно, в том числе и судьям, что никто туда не дойдет. Каким бы ни был приговор — это смерть. Мамочка должно быть уже умерла. Конец мучений совсем близок. Приговор: за хлеб Альбертасу Янонису и Платинскасу — по три года. За доски — всем по году. Меня оправдать за признание. Почему? Они защищались, хотели выжить, но пойдут на смерть, а меня оставили. Зачем? Возвращаюсь в барак. Холодно, темно. Жукене зажигает лучину, вижу чудо: мамочка начинает приходить в сознание. Нет воды. И я снова иду на склад воровать доски. Светлая, удивительная рождественская ночь.

Через несколько дней всех осужденных и тех, кого судили, на другой день, выгнали вооруженные охранники. Вскоре началась пурга. Мы считали их погибшими. Но на другой день двое вернулись: Рекус из Сейрияй и шестнадцатилетний мальчик Бера Харамас из Каунаса с обмороженной рукой. Оба были осуждены за доски. Рекус весь заледеневший, чуть живой упал в бараке на пол и зарыдал: «О, Христос, Христос, неужто твой крест был так тяжел?» Он рассказал, что началась пурга, люди потеряли ориентацию. Конвойные побросали оружие и стали прижиматься к арестованным. Решили вернуться, но не разобрались в какой стороне Трофимовский. Каждый указывал другое направление. Так и пошли в пургу каждый своим путем. Погибли все одиннадцать «осужденных» и охранники. Весной мы видели их трупы на льдинах, плывущих в море Лаптевых. Среди них были юноши Дзикас и Лукминас Бронюс из Кедайняй. Они также, как Янонис с Платинскасом были осуждены за хлеб. Их истории похожи, трагические судьбы одинаковы. Изголодавшиеся Дзихас и Бронюс пытались получить в магазине вторично несколько сот грамм хлеба. Хлеба им не дали, сильно избили и повели в суд. И заплатили они за тот несъеденный хлеб своими жизнями.

Обмороженная рука Беры почернела, ткань омертвела. Он мучился несколько суток и рыдал: «За что мне отрежут руку?» Когда пурга улеглась, его на собаках, увезли в порт Тикси. Там ему ампутировали руку до плеча. Такова была цена доски… С декабря 1942 г. для вывоза трупов понадобилось уже две бригады. В каждой работало по четыре человека: Абромайтене Мальвина — жена учителя из Меркине, Марцинкевичене Альбина, Петраускас — учитель из Ша-уляй, Дуидулене — жена полковника Литовской армии, Абромайтис Йонас — учитель, Виткевичюс Стяпонас — из Шяуляй (умер от голода), Тамуленене Теофилия, Тамулевичюс — капитан Литовской армии из Мариямполе, Таутвайшене — шведка (в 1956—57 гг. уехала в Швецию). Возчики сами были изголодавшимися и слабыми, поэтому, привязав к ногам трупа веревку, общими усилиями выволакивали его из барака. Потом умерших клали на санки и, впрягшись в лямки, отвозили на несколько сот метров от барака. Там трупы сваливали в общую кучу. На обледеневших стенах оставались примерзшие волосы покойных.

Когда умерла Гамзене, у нее под одеждой, -на груди, оказался маленький кусочек хлеба. Один из тащивших её тут же вытащил хлеб, отряхнув с него вшей, тут же съел. Как-то раз одна женщина, жена учителя, заметила в ночном горшке около дома начальника Свентицкого кусочек хлеба, выковыряла его из замерзшего г… и съела. Если свирепствовала пурга, покойники по несколько дней оставались на нарах рядом с живыми. Даниляускене, жена директора Мариямпольской гимназии, умерев, три дня лежала рядом со своим сыном Антанасом и другими, уже не встававшими. Весь барак был под снегом. Попасть в него можно было только ползком через узкую нору, прорытую в снегу. Абромайтене попросила сына поискать какой-нибудь платок, чтобы прикрыть лицо умершей матери. Но он сам лежал со скрученными ногами и не мог вставать. Когда умершую Даниляускене за ноги тащили из барака через узкий проход в снегу, Антанас кричал вслед: «Прости, дорогая мамочка, что не могу тебя проводить…» Умершая в нашем бараке Акочайтене, жена рабочего типографии из Каунаса, также пролежала на нарах рядом с живыми несколько дней. Когда в Тит-Ары умер Матулис (из Каунаса), его жена неделю скрывала это, лежала рядом с телом мужа, чтобы получить его пайку хлеба. Но вскоре и сама умерла с голоду. В Бобровске было несколько тонн мороженой рыбы. Она бы спасла от голода всех ссыльных литовцев и финнов острова Трофимовского. Но начальники не дали её людям, сгноили. В 1943 г. летом её всю выбросили в море Лаптевых. Однажды в наш барак пришли два человека: мужчина и женщина. У каждого в руках был узелок. Было темно и они спросили, есть ли в бараке дети. Дети были. Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели одного из них: на полу лежал умерший от голода и цинги десятилетний Ионукас Барнишкис из Мариямполе. Они сказали, что они из Ленинграда. В Ленинграде умер их единственный сыночек. Сегодня годовщина его смерти. В память о нем, несчастные родители собрали за три дня свои пайки хлеба и принесли голодающим литовским детям. Из-под тряпья всовывались высохшие от голода детские ручонки и ленинградцы в каждую из них вкладывали по кусочку хлеба. Маленький мученик Ленинградской блокады после смерти протягивал руку помощи своим гибнущим сверстникам. Когда умирали родители, детей забирали в отдельный барак для сирот. Условия были такие же, смертность детей еще большая. Голодные дети сдирали руками лед с окон и сосали. Дети умирали один за другим. Возчики покойников часто находили на снегу у дверей детского барака мешки с детскими трупиками-скелетиками. Сколько их было в мешке, неизвестно, их бросали в общую кучу, не развязывая.

Два мальчика-финна, 12 и 13 лет в том бараке для сирот повесились. Это видела тринадцатилетняя Юзя Лукминайте из Кедайняй, которую туда поместили после смерти родителей и двух старших братьев. Маленькая Юзя плакала, вспоминая смерть родителей и особенно последнего шестнадцатилетнего брата. Умирая от голода, братишка все ждал обещанного хлеба. Но так и умер с протянутой рукой, не дождавшись. А хлебушек ему вложили в мертвую руку.

В 1943 г. в феврале мы поняли, что погибнем все. Смертность дошла до критической точки. Стоял жестокий мороз, завывала пурга, особенно неистовая перед окончанием полярной ночи и появлением солнца. Бараки не отапливались вовсе и у умирающих обмораживались руки и ноги. Истощенные до предела, лежали почти все, не вставая несмотря на понос. Люди были усыпаны вшами. Они кишели даже в бровях и на ресницах. Наступал конец… И когда не оставалось уже никакой надежды, в Трофимовске появился человек, который спас от смерти оставшихся. Это был врач Самодуров Лазарь Соломонович. Он заходил в каждый барак, увидел, что делается и начал энергично действовать. Отважно схватился с начальниками Трофимовска, которые жили в теплых, построенных нами из бревен домах, были с головы до ног одеты в меха, обуты в меховые унты или валенки, ели досыта присылаемые союзниками из Америки хлеб, сахар, масло и свиные консервы (все продукты, за исключением соли, были привезены из Америки через порт Тикси). Основным их занятием была отправка быстрыми темпами на тот свет литовцев и финнов. Ради этой важной «работы» Маврин, Свентицкий, Травкин, Гуляев, Аношин и другие избежали фронта. Уже на другой день мы получили по миске горячего горохового супа, по полкилограмма мороженой рыбы, которую по совету врача ели в сыром виде, чтобы не пропала аскорбиновая кислота. Он затребовал из склада несколько мешков гороха, прорастил его, и вскоре в каждый барак принесли пророщенный горох (с ростками). Каждый получал по горсточке, примерно полстакана. Выдали на каждого человека и по несколько килограммов канадской муки. Голод и цинга понемногу начали отступать. Отступила и смерть. Те, кто дождались доктора Самодурова, остались живы.

Заработала баня. Возчики покойников переквалифицировались в санитаров и начали возить живые трупы в баню. Каждый день купали по одному бараку. Мылись все вместе: мужчины и женщины. Состояние людей было таким, что пол не существовал. Скелеты с выпавшими от цинги зубами, трофическими язвами и костяными хвостиками. Одежду прокаливали в дезокамерах. Каждый раз на дне камеры оставались огромные черные комья обуглившихся вшей. В середине февраля над горизонтом появился крохотный краешек солнца. Полярная ночь кончалась. Мы поверили, что остались живы.

Через месяц доктор Самодуров уехал. Дошла весть, что он погиб на фронте. Свежая мороженая рыба, которую мы ели каждый день, спасала нас от цинги, но ничто не могло защитить наши руки. Пальцы неизбежно обмораживались, покрывались волдырями и ранами. И когда на другой день нужно было такими израненными руками, под ледяным ветром и в лютый мороз, снова тащить сети и вытаскивать из них рыбу, казалось, что руки суешь в кипяток. От боли темнело в глазах, делалось дурно. Это было мучение изо дня в день! Если сеть несколько дней не проверялась, она примерзала под льдом, а чем тогда ловить рыбу? Чем питаться? Рыба была основным питанием, витамином, лекарством. И шли ловить её никем не подгоняемые и неохраняемые, даже в пургу, если только держались на ногах.

Станкевичюс, учитель из Мариямполиса, и начальник Смельцов тоже попали в пургу. Двенадцать суток пролежали они вместе с собаками под снегом. Если один засыпал, другой толкал его кулаком в бок, чтобы не замерз во сне. В отчаянии Смельцов сердечно каялся и молил бога о чуде — спасении.

На тринадцатые сутки пурга угомонилась. Собак почти не осталось. В снежной коре от дыхания отсырела одежда. Когда они оба вылезли на поверхность, одежда мгновенно превратилась в лед. Оба начали коченеть. Спастись не было ни малейшей надежды. Вокруг на сотни километров ни одной живой души. С каждой минутой приближалась смерть. И в эти последние минуты, их увидел эвенк, охотник на песцов, объезжавший на собаках свои капканы. И спас. Вероятность таких встреч в Арктических широтах бесконечно мала. Все считали, их погибшими. Выздоровев и поправившись, Смельцов любил рассказывать, что только слова Сталина: «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять»,— поддержали твердость его духа и помогли спастись. О своих горячих молитвах, раскаянии и обетах Богу он скромно умалчивал.

Мама не раз обращалась с просьбой, ввиду тяжелой болезни, разрешить изменить ей место ссылки, разрешить жить в Иркутской области и на Алтае. Климат этих мест казался довольно мягким. Но просьбы не удовлетворялись. А здоровье все ухудшалось, и она поняла, что умрет в Якутии. Она хотела увидеть Литву, хотела быть похороненной на родной земле. В 1949 г. в феврале мы на самолете сбежали из Якутии и достигли желанной Литвы.

Вскоре нас начали искать. Никаких документов у нас не было. Скрывались у родных и знакомых. Не раз приходилось с больной матерью спешно менять приют, когда появлялось подозрение, что нас заметили. По возвращении в Литву здоровье матери значительно улучшилось. Огромная радость возвращения, овощи, фрукты, так необходимые при этой болезни, присмотр врачей — все это помогло ей окрепнуть. Она прямо ожила. Радовалась каждому лучу солнца, каждой травке, цветку, дереву, которых столько лет не видела на Севере! Она целыми часами сидела где-нибудь в кустах, то срывая ягоды, то прислушиваясь к голосам родной земли… Не придумал Сталин такого наказания, которое заставило бы меня пожалеть об этих мгновениях.

Но через восемь месяцев болезнь снова стала прогрессировать. Появились грозные симптомы уремии. Весной 1950 г. состояние здоровья уже было безнадежным. Она попросила перевезти её в нашу квартиру в Каунасе. Это было очень рискованно, но мы её удовлетворили. Врачи приходили к ней чаще в сумерки. Однажды она неожиданно спросила меня: «А как ты меня похоронишь? Тебя ждет тюрьма. Опусти меня в Неман…» И в иной мир она ушла, понимая, что в родной земле ей и мертвой не будет места. Умирала она трудно 5 мая 1950 г. Последними её словами были: «Зачем нас не расстреляли всех тогда у дверей вагона?» Лежит она на кровати, вся в цветах. А на лице спокойствие. Конец мучениям. Открыла окно, пусть литовский ветерок в последний раз поласкает её лицо… Моя хорошая, моя кроткая матушка, не обидевшая в жизни ни одного живого существа. Почему на твою долю выпало столько мук? Ты раньше других замечала человеческую боль и несчастье. Незаметно и тихо приходила на помощь. Исполнилось твое последнее желание. Ты умерла в Литве. Тебя примет родная земля. Из последних сил ты достигла её. Слабая, умирающая, преследуемая ты победила. Только где же это место? Где и как похоронить? Один ксендз согласился похоронить без документов, под другой фамилией, на деревенском кладбище в восемнадцати км от Каунаса. Но как вынести из дому? Как вывезти из города? Вынос и вывоз гроба удивит соседей… Похоронить под окнами в садике? Но майские ночи светлые, немыслимо незаметно выкопать яму. Тетя предложила: она пойдет в НКВД и скажет, что ночью постучалась больная сестра, не впустить её не могла, а днем она умерла. Наверное выполнят необходимые формальности установления личности и позволят похоронить. Но ведь тогда я не смогу прийти на похороны, ни к могиле: без сомнения, она будет под наблюдением. Кроме того, они этому не поверят и кто-нибудь пострадает.

Но более всего невыносимой была мысль, что на неё, умершую, придут смотреть её палачи, а я и в эти последние часы не смогу быть подле неё. Так что же делать? Неужели правда, что моей умершей матери нет места в родной земле? В подвале было маленькое помещение, предусмотренное как убежище на случай войны. Похороню там. Долотом и топором начала ломать бетонный пол. Не подумал отец, когда строил дом, как трудно будет вырубить здесь могилу для мамы. Чтобы не заметили с улицы зажигаю только свечи. Стараюсь изо всех сил, но работа продвигается медленно. Наконец бетон взломан. Дальше глина. Через двое суток кончаю работу. Передо мной зияет яма. Завтра первое воскресенье мая — день Матери. Так вот каков мой последний подарок тебе, мама… С тетей распиливаем шкаф, делаем гроб. Дверца будет его крышкой. На рассвете гроб относим и опускаем в яму. Теперь надо положить её туда. Несколько раз подхожу к ней, но ноги подкашиваются, делается дурно. Этого я сделать не могу. Тогда приходит верный человек, брат известного ксендза миссионера Паукштиса. Он берет ее на руки и выносит. Всю следующую неделю я ночами выносила из подвала куски бетона и глины. Потом достала цемент и заровняла пол так, что не осталось никаких следов. В помещении был водяной счетчик. Проверявший его человек не раз замечал там цветы и свечи, но никому об этом не сказал. Неизвестная «могила…» Сколько их было и сколько их еще есть в Литве…

file-2

В 1950 г. меня выследили и арестовали. Заперли в Каунасскую следственную тюрьму и предъявили обвинение по статье 82 Уголовного кодекса — побег из ссылки. Следственные органы интересовало где скрывается мать, кто давал приют и поддерживал материально. Ни на один из этих вопросов я не могла ответить, не выдав людей, которые мне помогали. Поэтому сразу сказала, что правду сказать не могу, врать не хочу. На добро и благородство так не отвечают. Что касается матери, то могу сказать, что умерла 5 мая 1950 г. Мне, конечно, не поверили. Требовали назвать фамилии врачей, на каком кладбище и под какой фамилией похоронена. И на эти вопросы я отказалась отвечать. Через пару дней следователь торжествуя меня «разоблачил»: проверены все бюро ЗАГС-ов Литвы и установлено, что в тот день женщина такого возраста в Литве не умерла. Факт смерти матери был отмечен как ложный. Ну и слава богу! Заметила, что они никогда не верят правде. А больше всего боялась, чтобы они не узнали, где мать похоронена, потому что в этом случае обязательно произвели бы эксгумацию. Поскольку следствие ничуть не продвигалось, следователи постоянно менялись. На следствие водили почти каждую ночь, как только я начинала засыпать. А в шесть утра уже раздавался сигнал на подъем. Днем даже сидя нельзя было вздремнуть, тотчас наказывали. От постоянного недосыпания постоянно болела голова. Наконец, измучив меня и самих себя, следствие закончили на том, с чего начали. Врачи, которые лечили мою мать, люди, которые давали нам приют не пострадали. Большинство из них еще живы, и живут в Каунасе и в Вильнюсе. Органы безопасности были уверены, что мать еще жива, и активно искали её до 1953 года. Вскоре меня через Вильнюс и Москву привезли в Горьковскую область, на станцию Сухобезводную в Унжлаг, где я должна была отбыть срок наказания. Лагерь удивил меня множеством прекрасных и светлых личностей. Казалось, Сталин заточил здесь разум, честь и совесть страны. Среди заключенных были ученые, конструкторы, артисты театра и кино, преподаватели, врачи, студенты и другие. Мария Александровна Голизман-Желябовская, преподавательница французского языка в Московском университете (осужденная вместе с мужем — специалистом детской литературы, за хранение самиздата) после работы читала нам по памяти курс французской литературы.

В сентябре открылись ворота Якутской тюрьмы и меня выпустили «на свободу». Впервые шла без конвоя, было как-то непривычно. Начала работать. И вдруг снова неожиданный поворот судьбы: в июле 1954 г. меня вдруг вызвали в Якутское министерство внутренних дел и спросили, писала ли я когда-нибудь письмо Берии. Берия в то время был уже расстрелян. Вспомнила, что год назад, следуя по этапу, на какой-то станции я попросила солдата-конвойного бросить письмо в почтовый ящик. В нем я просила Берию, тогдашнего министра госбезопасности, заменить мне место ссылки и разрешить жить в таком городе Сибири, где есть медицинский институт. Можно только удивляться, как тщательно после ареста Берии была проверена вся его канцелярия, если нашлась даже эта моя бумажка. «Ваша просьба была отклонена,— сказали мне в спецотделе, — а, мы разрешаем вам ехать учиться. Выбирайте город до Урала». Через час я вышла из. министерства уже с разрешением на руках. В Омск прибыла, когда до вступительных экзаменов оставалось девять дней. В спецкомендатуре, куда я явилась, мне сказали, что на учет меня возьмут временно, и если я не пройду по конкурсу в институт, то меня отправят обратно в Якутию. Поскольку денег у меня не было, то в перспективе снова был этап. В канун первого экзамена я пошла в театр. В то время в Омске гастролировал Свердловский театр оперы и балета. Опера… Какое огромное влияние она на меня оказывала. Я полюбила её очень рано, а с 13 лет она заслонила все детские игры и развлечения. Редко пропускала спектакли. Театр… Незабываемые, прекраснейшие часы моего детства. Часы величайшей радости. Передо мной открылся впечатляющий, удивительный мир красоты и добра, он меня очаровал и позже стал духовной опорой на всю жизнь. Театр… Он зажигает в сердце человека факел, который уже никто не в силах погасить; можно делать что угодно: унижать, мучить, тыкать в грязь, а в сердце человека все равно звучит уже другая музыка, тебя не сделают его послушным инструментом.
Когда 14 июня 1941 г. нас везли в Сибирь и мне велели взять необходимые вещи, я заботливо сложила в два пакета все программы спектаклей и вышла из дому, твердо веря, что уношу с собой все самое дорогое и ценное. В тот вечер шла «Травиата». Как много раз я видела ее в Литве. Но теперь, после стольких лет смертей и утрат все звучало с новым смыслом, необыкновенно потрясло. Поднялось все, о чем старалась не думать, забыть, чтобы можно было жить. И я плакала. Но вместе с тем обрела новые силы и готовилась к экзаменам, как к штурму. Хотя я сдала их на пятерки, но знала, что мою судьбу решит мандатная комиссия, которая несомненно заинтересуется кое-какими моментами моей биографии, которые я скрыла.

May 24, 2015 Posted by | deportācijas, noziegumi pret cilvēci, represijas, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Izsūtītie poļi un vācieši Kazahijas stepēs

Raksts no Kazahijas avīzes krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Izsūtītie dzīvoja šķūņos un mainīja apģērbu pret maizi.
Ссыльные переселенцы в Казахстане жили в сараях и меняли одежду на хлеб

Храма Пресвятого Сердца Иисуса в Петропавловске, которому уже более 100 лет, хранит горечь исковерканных судеб. Конечно, за этой датой кроется множество исторических событий, связанных с появлением на казахстанской земле поляков-переселенцев, община которых много десятков лет назад ходатайствовала о строительстве данного костёла. Как появились поляки в Казахстане, как они боролись за жизнь и свою веру в нечеловеческих условиях, которые создал для них коммунистический строй, как возрождалась вера – об этом можно узнать в стенах музея, организованного в 2011 году к вековому юбилею храма. Корреспонденты Петропавловск kz — ИА REX-Казахстан побывали в этом музее. Пусть он небольшой, не имеет каких-то материально-ценных экспонатов, но он ценен тем, что за каждым предметом, представленным здесь, кроется чья-то исковерканная тоталитарным режимом человеческая судьба. Созданные экспозиции рассказывают о польских и немецких ссыльных в Казахстане, а также о появлении и развитии католической церкви в стране.

Памятник_Пресвятой_Богоматери

В 2011 году священники прихода «Святой троицы» обратились к прихожанам с просьбой принести имеющиеся памятные вещи либо документы, которые у них остались для создания музея. Так и появился данный музей в стенах старейшего костёла в Казахстане.

О том, как тяжело приходилось ссыльным полякам и немцам на территории казахстанских степей, повествуют фотографии тех времён, на которых изображены изнурённые голодом дети; вагоны поездов, на которых перевозили «неугодных» советскому режиму поляков; письма ссыльных, находящихся в заключении, а также прочие документы о временном проживании, различные справки о реабилитации политических заключённых и многое другое.

Экспозиция музея располагает старинными книгами – библией на польском и немецком языках (последняя была издана в 1763 году), молитвенниками 19 и начала 20 веков издания, молитвенниками переписанными вручную. У многих посетителей музея возникает вопрос, почему эти реликвии находятся в таком ужасном состоянии? Почему их не сохранили? Да потому что показывать их нельзя было, иначе, тюрьма неминуема. То, что удавалось скрыть от глаз сотрудников НКВД, переписывали вручную, чтобы иметь возможность молиться.

IMG_0358Очень много экспонатов здесь – это образы. Это не такие иконы, к которым привыкли мы. Они датируются 19 веком. Похожи на простые плакаты из плотной бумаги, на которых изображены святые с открытым сердцем, как нам пояснила сестра Мария, наполненным любовью Бога. Именно такие плакаты – образа, по  её словам, были в каждой польской верующей семье. Теперь для нас это просто плакаты, но на самом деле это святейшие иконы, молясь перед которыми находили в себе силы выживать в нечеловеческих условиях поляки и немцы, сосланные в Казахстан как депотрианты, сначала в 19, а затем и в 20 веке.

Глубокая привязанность к католической вере и предметам, связанным с почитанием Бога, была продемонстрирована уже во время переселения. Часто старались взять картины на религиозную тему, а особенно изображения Матери Божьей и святых, распятия, книжки для молитвы. Один из депортированных в своих воспоминаниях написал даже, что «каждая семья из виленских земель привезла с собой и оберегала, как священный предмет изображение Матери Божьей из Острой Брамы. Никто в этой панике, даже во время сборов за несколько минут, которые советские солдаты давали для подготовки к выезду, не забыл об образах, можно было не взять одежду, еду. Первым предметом, который брали матери, было святое изображение».

Самым популярным таким образом было изображение Непорочного Сердца Пресвятой Девы Марии. В музее костёла есть такой, он датируется 1930 годом. Здесь же можно увидеть небольшие изображения на религиозные темы, которые применялись в первую очередь в молитвенниках. Издавались такие в конце 19 – начале 20 века.

IMG_0333

 

 

 

 

 

 

Экспозиция располагает также деревянным крестом с металлическим распятием и черепом, датированный 1938 годом. Он является символом христианства. Прихожане принесли его в музей с такими словами: «на стене вешаем наш крест, который всегда с нами. Раньше был во время счастливых дней в родном доме, теперь путешествует с нами по всему миру».

После того как ссыльные попадали в Казахстан, их ждала нелёгкая судьба. Уже в поездах, где вагоны были неутеплённые, грязные и тёмные (они предназначались для перевозки скота), погибало много людей. В основном это были маленькие дети и старики. Главным оснащением вагонов было ведро или жестяное корытце для «справления нужды». Железная печка, так называемая «коза» не топилась. В помещении вагона, предназначавшегося максимум для 30 человек, перевозилось по 50, а то и больше.

В музее костёла есть фотографии этих самых вагонов, а также фотокарточки переселенцев, датированные началом 20 века.

Имеется исторический факт, свидетельствующий о том, что был рапорт НКВД КАССР за октябрь 1940 года, оценивающий жизненное положение депортированных весьма неприглядно: «Для размещения спецпереселенцев не строилось никаких специальных помещений. Поэтому областным и районным организациям была дана задача разместить их в уже существующих помещениях колхозов и совхозов».

Без всяких оценок было понятно, что жизненные условия ссыльных не отвечают минимальным требованиям, необходимым для поддержания нормальной жизни. Большинство из них размещалось в нежилых помещениях  сараях, банях, без окон и дверей, а также и без печи.

IMG_0372Так и получалось, что приезжали переселенцы в голую степь, обживались сами, как могли. Строили дома из самодельных кирпичей. В наше время их кроме как сараями-мазанками назвать вряд ли кто-то решится. А тогда они считались хорошими домами из блоков. Строились они в тех местностях, где было много глины следующим образом: из глины, смешанной с соломой, иногда с добавлением навоза, формовались блоки размером приблизительно 25*25*50 и сушились на солнце.

В экспозиции этого периода представлены фото переселенцев из разных стран – Польши, Украины, России. Имеются и архивные справки на поселенцев. Как, например, на Антона Лысяка, прибывшего в село Ново-Гречановка Чкаловского района Кокчетавской области. Он был взят на учёт спецпоселенцем в 1936 году. Прибыл из села Гречана Проскуровского района Каминец-Подольской области. Освобождён в 1956 году.

Без Родины и прав…

IMG_0344

 

 

 

 

На чужой земле у переселенцев не было никаких прав. Диссидентов арестовывали вместе с семьями, вывозили на новые и незнакомые места переселения, например, Дальний Восток. Не исключалась отправка в ГУЛАГ и даже расстрел. Работали все, даже малые дети.

Как уже говорилось выше, переселенцев поселяли в голые степи, где частенько не было ни стен, ни крыши над головой. Помощь власти ограничивалась только выкапыванием колодца и указанием мест под строительство дома. При этом не выдавались ни стройматериалы, ни инструменты, а тяжёлые погодные условия только усложняли и затягивали работы.

Даже если удавалось построить что-то похожее на дом, то часто работники НКВД делали ревизию и уничтожали либо изымали все семейные ценности, религиозную утварь и предметы культуры. Это было связано с абсолютным запретом хранения перечисленных выше вещей.

Счастливы были те переселенцы, кто прибывал на эти земли весной, потому что у них было больше времени на акклиматизацию и подготовку к суровой зиме. Трагической ситуация была у тех, кто прибывал на поселение в казахстанские степи осенью и зимой. Для многих из них прибытие на место ссылки заканчивалось смертельным исходом от холода, голода и тяжёлого физического труда.

Помощь местного населения

IMG_0360

 

 

 

 

 

По словам сестры Марии, отношение казахов к полякам было положительным, потому что понимали, что поляки прибыли в Казахстан далеко не по собственному желанию. После прибытия ссыльных в казахские колхозы местные жители приносили для их детей молоко, при этом старики не могли скрыть своих слёз. Частенько казахские семьи смотрели за польскими детьми, когда старшие уходили на работу. Также они терпеливо учили поляков новому стилю жизни, хотя сами толком не понимали, что и почему. Неоднократно казахи подчёркивали своеобразное подобие собственной судьбы с судьбой поляков в плане их изгнания с земли предков, отобранной у них собственности и родины. В связи с этим казахи высказывали ссыльным своё сочувствие и понимание.

В музее имеются воспоминания поляков об этом времени. Полька, семью которой сослали в Казахстан, говорит: «Ни один казах никогда меня не обидел, не сделал мне пакости, и я никогда не слышала о подобных ситуациях среди моих знакомых».

Шкалу репрессий точно определить невозможно. Большинство поляков после выгрузки из вагонов, а позже – грузовых автомобилей, в тяжёлых климатических и бытовых условиях погибало в степи. Во время зимы 1936-37 годов из 250 тысяч поселенцев с Украины выжило около  100 тысяч.

В эти тяжёлые годы не было такой семьи, которую не коснулся бы гнёт репрессий. Эти события повлекли за собой гибель 30% общего числа переселенцев. Из всех народов во времена репрессий, пожалуй, больше всего пострадал польский народ. Поляки также явились одними из первых, попавших под гнёт репрессий, в связи со своей национальностью. Можно сказать, что народ терпел только за то, что был поляками.

Хуже тюрьмы

IMG_0373

 

 

 

 

 

Помимо всевозможных материальных и духовных лишений, с приездом на казахстанскую землю поляки оказывались как тюрьме. Только сегодняшние места, не столь отдалённые, могут показаться раем по сравнению с тогдашними временами. Помимо того, что не было крыши над головой и люди приезжали в голую степь, где своими руками строили себе жилища, работали, как рабы, так они ещё и выезжать никуда не могли.

Они были ограничены в праве передвижения и не имели права выезда из того поселения либо города, в который были сосланы, без разрешения органа НКВД.

Один из таких документов имеется в музее Храма Святого Сердца Иисуса. Он выдан коммунистической властью об ограничении гражданских свобод.

Также среди экспонатов музея имеются справки, выданные на имена разных людей, о реабилитации на основании статьи 2 Закона «О реабилитации жертв массовых политических репрессий» от 14 апреля 1993 года, старинные письма ссыльных родным и близким, временные удостоверения, свидетельства о браке, удостоверения о прохождении учёбы, временное свидетельство на жительство, листки убытия, различные справки о прохождении работ в трудовых лагерях, в которые отправлялись переселенцы во время ВОВ.

Во многих случаях сосланные были принудительно лишены гражданства своей страны. Об этом свидетельствуют документы на польском языке, выданные польским посольством. Они также представлены в данном музее.

Здание костёла до реставрации, старое фотоПомимо тяжёлых жизненных условий переселенцев ждали и другие испытания – призыв в трудармию на каторжные работы всех работоспособных мужчин с 15 лет и женщин — с 17 лет. Трудармейцы работали на лесоповалах в Свердловской области, в Кемеровской области в шахтах. Несмотря на изнурительный труд, переселенцы получали ничтожные крохи. Норма хлеба на одного человека устанавливалась от 150 до 300 грамм в зависимости от выполненных работ. Часто случалось так, что человеку не по силам было заработать на свою норму хлеба. Был страшный голод, смертность росла. Для НКВД ссыльные были чем-то вроде рабов.

Были бы деньги…

IMG_0340

 

 

 

 

 

Сегодня такой фразой мы выражаем своё покупательское счастье. Во времена переселенческих лет и деньги вроде бы были, да на прилавках товаров не было…

Как свидетельствуют записки родственников переселенцев, чьи воспоминания можно найти в музее, за работу в совхозе ссыльным платили деньгами. Но, к сожалению, в единственном магазине, который здесь находился, можно было купить только серое мыло и спички, а некогда хлеб по распределению. «В других колхозах, наверное, можно приобрести какую-то пищу, но не за рубли, а за одежду. За ночную шёлковую сорочку можно было получить один килограмм муки, один килограмм пшена, два литра молока и 10 яиц. Почти невозможно было купить хлеб в свободном обороте, чаще получалось его приобрести за польские простыни, платья, брюки и т.п.»

В экспозиции выставки представлены денежные банкноты 1919, 1921, 1961, советские облигации, денежные купюры независимого Казахстана.

В духе атеизма

Памятники_на_территории_Храма_Пресвятого_сердца_Иисуса

В 20-х годах прошлого столетия коммунистические власти всеми способами старались вести борьбу с верой и религиями. Дети воспитывались атеистами. Для этих целей даже выпускались словари атеиста, отторгающие такие религии, как православие, протестантизм, католицизм и остальные.

После 1947 года родителям запретили воспитывать детей в религиозном духе. Также был оглашён запрет, ходить в церковь в возрасте менее 19 лет. Строго соблюдали введённый большевистскими властями запрет на обучение религии до 18 лет, под угрозой промышленных работ в лагере сроком на один год.

В 1927 году запретили ставить крест на могилах. В 1930 году выдали распоряжение, обязывающее частные лица, церкви и костёлы отдать местным советам Священное Писание, религиозную литературу и молитвенники под угрозой строгих наказаний. После ареста большинства священников, напуганные верующие были вынуждены сами без священника вести религиозные служения. Например, таинство брака совершалось перед родителями или кем-то старшим из семьи, кто подсказывал слова супружеской присяги или благословления молодожёнов. Старшие женщины крестили детей.

В эти тяжёлые годы была создана такая организация, как «Помощь политическим заключённым», которые возглавляли такие известные люди, как, например, Екатерина Мария Пешкова – жена Максима Горького, которая всю свою жизнь посвятила филантропии – покровительству нуждающимся. В музее хранятся бланки переписки жены Карвовского с Пешковой, а также письма самого Яна Карвовского своим родным и близким, с просьбой выслать бублики и очки.

IMG_0406

Польская актриса Ханка Ордонувна занималась спасением польских детей ссыльных. Она собирала их, отхаживала. Конечно, многим не удалось выжить. Но, благодаря актрисе, удалось встать на ноги и окрепнуть ребятишкам, у которых, казалось, уже всё было потеряно. Фотографии этой актрисы вместе с детьми также представлены в этом музее.

Переселение проводилось очень быстро и не только с Поволжья, а также и с других районов СССР, где проживала немецкая диаспора. Времени на сборы, как и в случае с поляками, не давалось, приходилось оставлять всё нажитое имущество. Переселение не распространялось на те семьи, где муж был русским, а жена – немкой.

После переселения в Северный Казахстан немцы обустроили и обжили сёла Келлеровка, Озёрный, Асаново и многие другие.

Дороже жизни

IMG_0366

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 
Как призналась нам сестра Мария, сохранить многие экспонаты, сегодня находящиеся в музее, стоило жизни католикам нашего города, поэтому каждый имеет огромную ценность. Можно сказать, что это поколение, пережившее столь тяжёлые годы, сохранило веру.

С каждым из экспонатов связана человеческая судьба. Здесь помимо старинных книг и молитвенников можно увидеть предметы быта переселенцев, коллекцию современных польских серебряных монет серии «Сибиряки», выпущенную в память о переселенцах в 2008 году. Также здесь можно увидеть предметы культа: чаши, дарохранительницы, дароносницы, кресты и прочее. В экспозиции представлена одежда священников, которую они одевали во время богослужения в прошлом веке. Красная предназначалась для служб во время вспоминания мучеников. Сиреневую надевали на литургии перед рождеством.

В 50-е годы начала оживать религиозная жизнь. Фотографии экспозиции рассказывают о приездах священников в наш город.

Сестра Мария приехала в наш город в 2000 году. По её словам, тогда здание костёла находилось в процессе реставрации. Оно уже имело крышу, но ещё не было готово. И только в 2002 году он обрёл свой сегодняшний образ.  В том доме, где сегодня располагается монастырь, жил священник – ксёндз до того момента, пока не был расстрелян  с 10 верующими прихожанами. На территории располагается символическая могила, посвящённая этим событиям. Она находится справа от храма, где сегодня расположены памятные камни.

В 20-х годах коммунисты забрали в своё пользование это здание, после чего оно стало терять свой красивый эстетический облик. Даже на единственном старом снимке, который удалось сохранить, видно, что здание прибывает в плачевном состоянии. Хотя на его крыше ещё имеется крест. Значит, это не позднее, чем 20-е годы прошлого столетия. По некоторым данным, этот снимок был сделан в 1927 году.

Конечно, хорошо то, что хорошо кончается. Правда, за красивыми стенами Храма Святого Сердца Иисуса сегодня скрываются тысячи поломанных судеб.

Материал подготовила Ольга ВАЙТОВИЧ,  фото автора

IMG_0337

кост_л_на_первую

IMG_0348

IMG_0368

IMG_0410

http://goo.gl/ktK7H8

 

February 19, 2015 Posted by | deportācijas, REPRESĒTIE, Vēsture | Leave a comment

Ziņa no Eiropas Cilvēktiesību tiesas

 Eiropas Cilvēktiesību tiesa izbeidz tiesvedību lietās par 1949.gada masu deportācijām Latvijā

Abi iesniedzēji – Nikolajs Larionovs un Nikolajs Tess – ir bijušie LPSR Valsts drošības ministrijas darbinieki, kuri 1949.gada 25.martā pieņēma un parakstīja slēdzienus par t.s. “kulaku” sarakstos iekļauto ģimeņu nelikumīgu masveida administratīvo izsūtīšanu uz attāliem un mazapdzīvotiem PSRS apgabaliem. Pēc Latvijas neatkarības atjaunošanas pret iesniedzējiem tika uzsākta kriminālvajāšana, un Latvijas tiesas viņus atzina par vainīgiem genocīdā un sodīja saskaņā ar tobrīd spēkā esošo Latvijas Kriminālkodeksa 68.1pantu „Noziegumi pret cilvēci, genocīds”.

Savās sūdzībās Tiesai, atsaucoties uz Eiropas Cilvēka tiesību un pamatbrīvību aizsardzības konvencijas (Konvencija) 7.pantu, iesniedzēji apstrīdēja viņu notiesāšanas tiesiskumu un likumību, uzskatot, ka Latvijas tiesas viņus bija notiesājušas par tāda nodarījuma izdarīšanu, kuru 1949. gada martā spēkā esošie tiesību akti neuzskatīja par noziedzīgu. Abi iesniedzēji arī sūdzējās par kopējo pret viņiem uzsākto kriminālprocesu ilgumu, uzskatot to par pārmērīgu un tādēļ pretrunā ar Konvencijas 6.panta 1.punktu (tiesības uz taisnīgu tiesu).

Vērtējot iesniedzēju sūdzības, Tiesa konstatēja, ka iesniedzējiem bija pieejams efektīvs tiesību aizsardzības līdzeklis, kuru viņi nebija izsmēluši, proti, viņi varēja vērsties Satversmes tiesā, lai apstrīdētu lietas notikumu laikā spēkā esošā Latvijas Kriminālkodeksa normas. Tiesa atzīmēja, ka iesniedzēji paši bija vairākas reizes vērsušies Satversmes tiesā ar dažāda veida pieteikumiem, tādēļ viņi acīmredzami uzskatīja šo tiesību aizsardzības līdzekli par efektīvu. Tiesa arī norādīja, ka gadījumā, ja iesniedzēji būtu vērsušies Satversmes tiesā un tā atzītu apstrīdētās Latvijas Kriminālkodeksa normas par neatbilstošām Satversmei, šāds Satversmes tiesas nolēmums kalpotu par pamatu kriminālprocesa atjaunošanai sakarā ar jaunatklātiem apstākļiem, turklāt nolēmumā paustie Satversmes tiesas secinājumi būtu saistoši Latvijas tiesām, kurām būtu jāizskata kriminālprocess no jauna. Tā kā iesniedzēji šo Tiesas ieskatā ļoti efektīvo tiesību aizsardzības līdzekli nebija izsmēluši, Tiesa atzina šo sūdzību par nepieņemamu izskatīšanai.

Vērtējot iesniedzēju sūdzības par kriminālprocesu kopējo ilgumu (6 gadi un 4 mēneši Nikolaja Larionova gadījumā un 4 gadi Nikolaja Tessa gadījumā), Tiesa atzīmēja, ka kriminālprocesi pret abiem iesniedzējiem bija saistīti ar sarežģītiem vēsturiskiem un juridiskiem aspektiem. Tajos tika veikts nozīmīgs pētnieciskais darbs saistībā ar 1949.gada masu deportācijām, tiesvedības laikā tika nopratināti 132 liecinieki, kā arī lietu iztiesāšana vairākas reizes tika atlikta attaisnojamu iemeslu dēļ. Arī vērtējot nacionālās tiesvedības gaitu kopumā, Tiesa nesaskatīja būtiskas kavēšanās posmus nevienā no tiesvedības stadijām. Ņemot vērā visus iepriekšminētos apsvērumus, Tiesa atzina šīs iesniedzēju sūdzības par acīmredzami nepamatotām.

December 19, 2014 Posted by | deportācijas | Leave a comment

Palīdzēja ticība

Staļina represiju upuri no Lietuvas. Atmiņas.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Помогала вера

Жертвы сталинских репрессий вспоминают высылку из Литвы

Рабочие инструменты ссыльных в сталинские годы. 

В июне 1941 года в Литве, как и в других Балтийских республиках, начались массовые ссылки местных жителей в Сибирь. За десятилетия сталинских репрессий таких сосланных было около двухсот тысяч, в основном литовцы, но немало поляков, русских, евреев, представителей других национальностей. Многие попадали в ссылку детьми, некоторые родились в ссылке.

Корни сейчас проживающей в Израиле пенсионерки Песи Ковалевски в Литве. Отсюда ее родителей в 1941-м вместе с сотнями тысяч жителей Литвы выслали в далекую Якутию. По дороге в Барнауле мама Песи и родила ее, так что жизнь в бараках сталинских лагерей она узнала еще младенцем.

История Песи Ковалевски

Взрослые люди старались при голоде сохранить маленьких детей любыми способами. Холод, конечно, – жили мы в землянках. Был ноябрь месяц, выпал снег. По воспоминаниям моих родителей, мужчины сразу стали строить бараки. Мы жили около моря Лаптевых до 1947 года, а потом переехали в Якутск. Высланы были мама с папой, два братика, моя сестра, то есть было трое детей и я была четвертой. Но по дороге один брат умер от воспаления легких.

Никакой разницы, какая это была семья – литовская, польская, украинская, русская, – не было. Вошли ночью, быстро собрали. Кому-то давали на сборы больше часов. Просто это зависело от красноармейцев, которые пришли забирать. И на Севере никого не выделяли, мы все были в одинаковых условиях, все старались помочь друг другу выжить. Все любили детей. Дети общались на разных языках – финны, поляки, евреи, литовцы, все считалки были на разных языках и на каком-то общем языке, чтобы понимать друг друга.

Местное население относилось к нам очень хорошо, старались нам помочь с жильем. Если бы не они, может быть, мы бы и не выжили. Там очень много рыбы, и местные рыбаки всегда старались рыбой поделиться. Ели ее сырой тоже – национальная еда на Севере. Я должна признаться, что это очень вкусно. Есть такая рыба налим, налимья печень считается очень ценной, там очень много витамина Д, которого не хватает, особенно из-за того, что там нет солнца. Для детей это была большая помощь, люди потому что стали болеть цингой.

И еще помогала вера в Бога. Католики верили в свою веру, иудеи – в свою. Мы как могли справляли праздники, и это нас, конечно, поддерживало. У нас на Пасху обычно делается фаршированная рыба. Готовились, отмечали, как могли, и угощали друг друга. Чем было, тем делились. В холода все, что можно было, одевали на себя. Поскольку литовки очень хорошие рукодельницы, все обвязывали друг друга. Вязали из всего, что только можно.

Мама рассказывала нам о нашем городе Аникщае. Какие-то картинки у меня были в мыслях, в голове. А теперь я почти каждый год в Аникщай приезжаю, там есть братская могила погибших, но никого живых из нашей семьи нет. Принимают люди, которые меня знают, всегда приглашают, очень хорошо относятся. И очень могилы красиво ухожены. Моя мама всегда мечтала вернуться в Литву, но ей не удалось, она в 1961 году умерла, похоронена в Якутске. Я была у нее на могиле последний раз в 1990 году.

Вильничанка, член Союза ссыльных Лаймуте Дзимидавичути:

Моя мама десяти лет со своей сестрой и моей бабушкой были высланы в ссылку в 1945 году. Ночью, как говорила моя мама, приехали солдаты и сказали, что надо собираться. Бабушка говорит: “Никуда мы не поедем”. Потому что нас заведут за угол, как она думала, и расстреляют. А солдаты говорили: нет, берите больше всяких вещей, вас везут далеко. Сами солдаты забирали ее вещи и складывали в грузовик. Ехали они долго, почти два месяца. Вывезли их в Пермскую область – это уже Урал. Первые дни были очень тяжелые. Мама была ребенком, сестренке было два года, ее забрали в детский сад, более-менее хорошо еще, потому что они там и еду получали. А мама говорила, что у них не было ничего. На первое Рождество у бабушки была одна свекла, она ее поджарила на “буржуйке” и отдала маме. Ничего, конечно, не съела, помолилась только и пошла спать. Весной они ели зелень, чтобы только не умереть. Мама училась в школе, потом пошла на работу. Работали они в лесу, зимой рубили деревья, их потом по Каме спускали. Летом сено косили. Когда они приехали, в этой местности были уже ссыльные поляки, их еще перед войной туда перевезли. Не надо было строить домов, один большой барак отгородили – каждая семья отдельно себе угол – и как-то жили. После смерти Сталина, как говорит мама, стало легче. Занимались сельским хозяйством, картошку стали сажать. Мама в Сибири познакомилась с моим папой, там они поженились. Папина вся семья была вывезена тем же самым поездом в 1945 году.

Мама еще жива, а папа умер, не дождавшись независимости. Мы родились год за годом: первый брат родился, сестра и потом уже я. А потом литовцы начали возвращаться в Литву, в 1965 году вернулись и мы. Родителей никто не принимал на работу, очень было тяжелое время.

Сейчас маме 79 лет. 14 июня, День скорби и надежды, для нее черный. С самого утра встает и выносит флаг с черной лентой. В прошлом году начали наше кладбище убирать, ехали дети школьного возраста. Как раз моя дочка попала в эту группу. Поставили три очень красивых креста. Там была вся ее семья – дедушка, бабушка. Это ей было очень важно.

Вильничанка Дангира Березовская была сослана из Литвы с семьей к морю Лаптевых в двухлетнем возрасте:  

Везде остановки были для того, чтобы снять урожай. Потому что началась война и все села были опустошены, забрали в армию всех мужчин, и остались дети, старики и женщины. Как раз осень наступала, и поэтому нас остановили, чтобы мы работали в колхозах. По всей Якутии были ссыльные разбросаны – на шахтах, на реках, где отлов рыбы происходил, в рудниках. В основном на берегах рек и на самом море Лаптевых рыба очень хорошая, сорта замечательные. Это мое счастье, что я была ребенком. В смысле физиологии я очень пострадала, я была недоразвитая до 18 лет, то есть вообще не развивалась, пока не поела досыта в колхозе. Но сознание, нервная система, душа моя так не страдали, как страдали взрослые люди. Это все-таки спасает.

По профессии я педагог со средним образованием. Высшего мне не дали получить, как я ни старалась, как я ни мечтала. Когда я окончила училище, то я была в числе кандидатов на путевку в вуз. Пришло время распределения, мне сказали: партия и правительство ждет вас на Крайнем Севере. То есть послали опять на Крайний Север, но не в тундру, а в лесотундру, работать в детский сад. Я приехала на работу в 17 лет.

Помогала вера. У нас были серебряные крестики, но мама их берегла для какого-то торжественного случая, а пользовались мы простыми металлическими крестиками, у каждого был свой. Все в руках Божьих. Если тебе суждено что-то, если плохо, значит тебе так положено. Но надо остаться человеком, стараться мужественно переносить все тяготы, нельзя в уныние впадать. Я помню, как моя мама поднимала многих абсолютно обезволивших. Она подходила, уговаривала: “Дети, дети, мы должны, мы обязаны из последних сил, вставайте, давайте трудиться, чтобы получать карточки и как-то прокормить”…

Очень много людей умерли. Третья часть сразу почти, потом еще. Там страшно – холод, голод. А кто оставался, был очень болен. Конечно, кто-то ломался, но, тем не менее, помню, было и чем гордиться. Литовцы очень трудолюбивые, а уж какие умелые! Из бросового материала делали и заколки, и расчески. Бревна по реке сплавляли, когда приходили плоты, тогда уже строили дома. Представляете, люди были учителями, аптекарями, врачами, артистами, учеными, а все строили дома. С топором обтесывали бревна и строили, и как еще строили!

По приезде в Литву я обошла все храмы, выбрала тот, где очень уютно и куда меня просто влечет. Это был кафедральный собор. С тех пор каждое воскресенье я обязательно прихожу в него, отдыхаю душой, воздаю славу Господу и чувствую его заботу. Надо всегда оставаться человеком. Мама нас в детстве так учила: порядочность, достоинство, ни при каких обстоятельствах не нарушать закон Божий. 10 заповедей – это и есть высший закон.

 

June 22, 2014 Posted by | deportācijas, Okupācija, PSRS, represijas, REPRESĒTIE, Sibīrija | Leave a comment

Balvas filmām par deportācijām

Krievijas Kinoakadēmijas balvu saņem Ekskursante un Krimas tatāru deportācijai veltītā ukraiņu Haitarma

Balvu Nīke kategorijā Labākā NVS valstu un Baltijas filma šogad saņēmusi lietuviešu režisora Audrus Juzēna mākslas filma Ekskursante, kas vēsta par vienpadsmit gadus vecas meitenes bēgšanu no izsūtījuma vietas uz dzimteni, un Ukrainas režisora Ahtema Seitablajeva filma Haitarma, kas veltīta Krimas tatāru deportācijai.

Uz šo godalgu kā vienīgā dokumentālā lente bija nominēta arī Ivara Selecka dokumentālā filma Kapitālisms Šķērsielā, taču šoreiz tā balvu nav saņēmusi. Selecka filma Šķērsiela 1991.gadā ieguva šo godalgu kā labākā dokumentālā filma.

Filma Ekskursante šobrīd tiek izrādīta arī Latvijā. Tās galvenā varone – vienpadsmit gadus vecā Marija – izbēg no izsūtīto vilciena un dodas 6000 kilometru garā, bīstamā ceļā atpakaļ uz savu dzimteni Lietuvu, sastopoties ar nopietniem pārbaudījumiem un iepazīstot gan cilvēku izpalīdzību, gan nodevību.

Filmas pamatā ir kādas sievietes liecība par bērnībā pašas pieredzēto. Lietuvā filma jau saņēmusi vairākus apbalvojumus, un tās režisors godalgots ar Lietuvas Kinematogrāfistu savienības balvu par sasniegumiem radošajā darbībā, filma aizkustinājusi arī daudzus skatītājus Krievijā.

Līdzīgai tēmai veltīta arī 2012.gadā Krimā uzņemtā Ukrainas režisora Ahtema Seitablajeva filma Haitarma, kuras nosaukums tulkojumā no tatāru valodas nozīmē Atgriešanās un kas arī balstīta uz reāliem notikumiem – Krimas tatāru izvešana 1944.gadā.

Masu skatos šajā filmā piedalās aptuveni pusotra tūkstoša Krimas tatāru, tai skaitā daudzi vecāka gadagājuma cilvēki, kas deportācijas pieredzējuši paši. Krimas tatāru traģēdija tajā rādīta ar reāla vēsturiska personāža, divreiz ar Padomju Savienības varoņa goda nosaukumu apbalvota kara lidotāja Ahmeta Hana Sultana acīm.

Kad Haitarma pagājušajā gadā pirmo reizi iznāca uz ekrāniem, Krievijas ģenerālkonsuls Krimā šokēja sabiedrību ar paziņojumu, ka šī filma izkropļojot vēsturi un tajā būtu vajadzējis atspoguļot arī “Krimas tatāru tautības personu sadarbību ar fašistiskajiem okupantiem”. Pēc šā paziņojuma pie Krievijas ģenerālkonsulāta tika sarīkoti vairāki piketi, un Krievijas Ārlietu ministrija atzina ģenerālkonsula izteikumus par nekorektiem, taču viņš palika pie sava un iesniedza atlūgumu.

1944.gadā Staļina deportācijās uz Vidusāziju tika izsūtīti teju visi Krimas tatāri, kuru skaits jau Krievijas impērijas laikā represiju dēļ bija sarucis no pieciem miljoniem līdz 300 000. Kopš 1989.gada 266 000 Krimas tatāru ir atgriezušies Krimā, taču savā vēsturiskajā dzimtenē viņi saskaras ar vairākām grūtībām un plašu diskrimināciju. Lielākās problēmas saistītas ar valodas un kultūras tiesībām. Pēc pussalas aneksijas un “referenduma”, ko Krimas tatāri boikotēja, viņi ir satraukti par savu turpmāko likteni.

Nominācijā Labākā NVS valstu un Baltijas filma Krievijas Kinoakadēmijas balva tiek pasniegta kopš 2002.gada, un jau pirmajā reizē to saņēma Latvijas kino klasiķa Herca Franka dokumentālā filma Flashback. Balvai tikušas nominētas arī vairākas citas Latvijas filmas.

 

April 3, 2014 Posted by | deportācijas, Filmas, represijas | Leave a comment

Konference “Kāpēc jāzina par padomju deportācijām?”

Konference “Kāpēc jāzina par padomju deportācijām?”
Konference paredzēta jauniešiem, izglītības darbiniekiem, Sibīrijas bērniem un visiem, kuri vēlas zināt atbildes uz šiem jautājumiem:
Kāpēc jāzina par padomju deportācijām?
Kāpēc jāzina savas tautas vēsture?
Ko varam mācīties no represijām cietušo cilvēku pieredzes?
Kādas morālas vērtības atklājas lielu pārbaudījumu brīžos?
Vai tās ir mūsu vērtības šodien?
Kā veiksmīgi aktualizēt vēsturi mūsdienās?

Lektori:
Maija Kūle – filozofe, LU profesore;
Vita Zelče – vēsturniece, LU profesore;
Vilis Daudziņš – Jaunā Rīgas teātra aktieris, izrāžu līdzautors;
Danute Dūra – vēsturniece, skolēnu pētniecisko darbu konkursa “Vēsture ap mums” vadītāja;
Elīna Kalniņa – M. Vanagas muzeja topošās virtuālās ekspozīcijas “ESI PATS!” koncepcijas autore un izveides koordinatore;
Laura Uzule – LUSZF doktorante, grāmatas “Padomju deportāciju pieminēšana Latvijā”, līdzautore;
Agris un Alise Šulti – projekta “Nacionālo partizānu bunkurs” veidotāji
Jānis Vilciņš – Cēsu Valsts ģimnāzijas 10. klases skolnieks, pētījuma “Mans vectēvs” autors;

Norises vieta:
Amatas novada kultūras centrs Ģikšos

Dalību konferencei lūgums pieteikt šeit: http://www.amatasnovads.lv/blog/2014/02/24/konference-kapec-jazina-par-padomju-deportacijam/

Sīkāka informācija:
Ingrīda Lāce (29445480)
M.Vanagas muzeja vadītāja

Atbalsta:
Amatas novada pašvaldība
Amatas novada pašvaldības apvienotā izglītības pārvalde
Amatas pamatskola
biedrība “Amatas fonds”
Amatas novada z/s “Birzlejas”
biedrība “Skujenes kultūrvides attīstība”

 

 

 

 

 

 

 

 

Titulbilde

March 12, 2014 Posted by | deportācijas, konferences, PSRS, represijas, Vēsture | Leave a comment

Lietuvieši dalīsies ar iespaidiem no redzētā Sibīrijā

Okupācijas muzejā lietuviešu jaunieši dalīsies ar iespaidiem no redzētā Sibīrijā

Okupācijas muzejā lietuviešu jaunieši dalīsies ar iespaidiem no redzētā Sibīrijā 

Ceturtdien, 13. martā, pulksten 17 Latvijas Okupācijas muzejā Raiņa bulvārī 7 notiks sarīkojums projekta “Misija Sibīrija” ietvaros, kurā jaunieši no Lietuvas stāstīs par 2013. gada ekspedīciju uz Sibīriju.

“Misija Sibīrija” – tas ir jaunatnes pilsoniskās un patriotiskās audzināšanas projekts, kura laikā tiek iemūžinātas atmiņas par Sibīrijā ieslodzītajiem tautiešiem. Tā laikā jauniešu ekspedīcijas no Lietuvas dodas sakārtot Sibīrijas dziļumā novārtā atstātos izsūtīto un politiski ieslodzīto lietuviešu kapus, kā arī satiekas ar lietuviešiem, kas tur joprojām dzīvo.

Pēc atgriešanās Lietuvā projekta dalībnieki iepazīstina ar saviem paveiktajiem darbiem. No projekta realizācijas sākuma lietuviešu izsūtījumu un ieslodzījuma vietas Sibīrijā jau apmeklējušas 12 jauniešu ekspedīcijas, kuras sakārtojušas ap 100 lietuviešu kapu un satikušies ar tur dzīvojošajiem lietuviešiem.

2013. gada projekta “Misija Sibīrija’13” dalībnieki devās ekspedīcijā uz Tjumeņas apgabalu.

Tikšanās laikā projekta dalībnieki dalīsies ar saviem iespaidiem par ekspedīciju, atmiņām par notikumiem, kas viņam visvairāk palikuši prātā, un iepazīstinās ar projekta laikā veiktajiem darbiem.

Pasākumu aicināts apmeklēt ikviens interesents.


Šajā sakarā, uzsverot lietuviešu lielo veikumu savas tautas ciešanu vēstures apzināšanā, pievienojam tālajā 1990. gadā Intas ekspedīcijā  uzņemto Lietuvas TV filma TIE, KAM MĀJU NAV, kuru dublējām latviski:

1990. gada vasarā Komi polārā apvidū gulaga vietās Intā (Intlag) vienlaikus ar latviešu Alfreda Geidāna grupu strādāja Lietuvas ekspedīcija, kas apzināja un pārveda uz Lietuvu daudzu savu tautiešu mirstīgās atliekas un uzstādīja piemiņas zīmes nomocītajiem. Ar pateicību jāatceras, ka lietuvieši tad arī sedza ceļa izdevumus latviešiem.

 

March 11, 2014 Posted by | deportācijas, gulags, Krievija, piemiņa, PSRS, REPRESĒTIE | Leave a comment

Grūtais ceļš uz reabilitāciju

Raksts par čečenu deportācijām.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

«Тяжелый путь к реабилитации….»

9 января — День восстановления государственности чеченского народа

М.Музаев считает, что в период с осени 1942 года по 11 февраля 1943 года сталинский режим осуществляет первую попытку депортации чеченцев и ингушей. На это указывает целый ряд фактов [8]. 16-23 декабря 1957 года в Москве проходили закрытые судебные заседания Специального судебного присутствия Верховного суда СССР, созданного для суда над Л.П. Берия, арестованного еще в конце июня 1953 года. На одном из заседаний председательствующий на суде маршал Конев задал подсудимому вопрос о том, почему он, Берия, не позволил использовать находившуюся на Кавказе в его распоряжении более чем 120-тысячную армию войск НКВД в обороне Кавказа летом-осенью 1942 года, то есть в самый критический и опасный момент не только для Кавказа, но и для всей страны. Берия ответил так: «…Я раньше не говорил, почему я не давал войск для подкрепления  обороны Кавказа. Дело в том, что предполагалось выселение чеченцев и ингушей…» [9]. Ни председательствующий, ни члены суда не стали развивать эту тему. Всем было понятно, что распоряжение Берии о выселении народов мог отдать только Сталин, а в 1953 году личность Сталина еще была ограждена от всякой критики. Осуществить депортацию чеченцев и ингушей помешало в тот период стремительное наступление гитлеровцев.

Еще в начале июля 1943 года поступила установка центра  провести полную регистрацию чеченского и ингушского населения по всей республике. Эти материалы были необходимы для планирования количества железнодорожных составов и формирования запасов продовольствия для переселенцев в новых местах их проживания – Казахстане и Средней Азии. Характерно, что партийному и государственному руководству Казахстана и республик Средней Азии данные о предстоящем перемещении огромных людских потоков с Северного Кавказа поступали заблаговременно для принятия мер по предстоящему размещению «спецконтингента».

Апофеозом всей этой жестокой и нечистоплотной кампании, которую целенаправленно проводили Сталин, Берия и подвластные им карательные органы, явились постановления Совета Народных Комисаров СССР от 14 октября 1943 года « О депортации чеченского и ингушского народов» и Государственного Комитета Обороны СССР от 31 января 1944г. «О мероприятиях по размещению спецпереселенцев  в пределах Казахской и Киргизской АССР».

29 января 1944 года была утверждена инструкция о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей», в преамбуле которой говорилось, что «выселению подлежат все жители Чечено-Ингушетии по национальности чеченец и ингуш». В инструкции разъяснялось, что чеченки и ингушки, состоявшие в браке с лицами других национальностей, выселению не подлежат, а женщины русской национальности, вышедшие замуж за чеченцев и ингушей, выселяются на общих основаниях. Однако им разрешалось расторгнуть брак, и тогда они от депортации  освобождались. Но не освобождались их дети!

Характерен в этом отношении и другой документ, подписанный В.В. Чернышовым 11 января в 1945 году, когда чеченцы и ингуши уже являлись спецпереселенцами, лишенными гражданских прав: «Спецпереселенцы по национальности чеченки, ингушки, балкарки и карачаевки при выходе замуж за местных жителей, не являющихся спецпереселенцами, снимаются с учета спецпереселенцев и освобождаются от всех режимных ограничений постановлением НКВД СССР»[20].

31 января Берия доложил на заседании ГКО о полной  готовности к началу операции по депортации чеченского и ингушского народов в Казахскую и Киргизскую  ССР. Сталин одобрил принятые меры и назначил дату начала переселения – 23 февраля 1944 года. Решение ГКО СССР было немедленно доведено до сведения ЦК ВКП(б), СНК СССР, ЦК КП Казахстана и Киргизии, а также СНК этих республик. Была послана спецсвязью информация о принятом решении в Чечено-Ингушский обком ВКП(б) и Совнарком республики. По требованию Сталина эта информация в республике была доведена до сведения узкого круга лиц: секретарей обкома, председателя Президиума Верховного Совета ЧИАССР, председателя СНК республики, наркомов НКВД, НКГБ и прокурора. 20 февраля в Грозный прибыло высшее руководство НКВД СССР во главе с Берией, получившее на время проведения операции практически всю полноту власти в республике.

Итак, согласно постановления ГКО СССР № 5073 сс от 31 января 1944 года, подписанного, кстати, заместителем председателя ГКО В.М.Молотовым, предусматривалось «направить в феврале-марте с.г. для расселения в Казахскую ССР спецпереселенцев до 400 тысяч человек и Киргизскую ССР – до 90 тысяч человек… Расселение спецпереселенцев производить с учетом трудоиспользования их…[23].  21 февраля последовал приказ НКВД СССР.

Рано утром 23 февраля 1944 года. в праздник Красной Армии, в частях и подразделениях НКГБ и НКВД, заблаговременно расквартированных на всей территории Чечено-Ингушетии под видом общевойсковых пехотных и артиллерийских подразделений, прибывших с фронтов якобы на отдых, прозвучал радиосигнал «Пантера»: приступить к поголовной депортации населения. 19 тысяч откормленных в семьях горцев оперработников НКВД – НКГБ и СМЕРШа, 100 тысяч солдат и офицеров войск НКВД и 31 тысяча общевойсковиков (всего 150 тысяч)  ворвались в жилища безмятежно спавших чеченцев и  стали выгонять их на колхозные дворы и площади.

Рано утром  под предлогом «всенародного празднования» дня Красной Армии  в городах и аулах республики  созывали мужчин на митинги и сходы. Как только сбор состоялся, они  были окружены войсками НКВД и им был зачитан приказ ГКО о депортации. Сразу после обыска ни в чем не повинных людей стали отправлять на железнодорожные станции для отправки на восток. Одновременно во все дворы были направлены солдаты, которые приказывали оставшимся в домах старикам, женщинам, детям в течение 10-15 минут собраться для отправки на станцию. На равнине Чечни  за несколько часов  были расстреляны сотни людей (мужчины, женщины, дети и старики). Расстреливать могли по любому поводу, например, за неправильно понятый приказ. Приказ объявляли по-русски, хотя многие языка не понимали.

На так называемых сборных пунктах перепуганные мирные люди никак не могли понять: что произошло, что случилось с еще вчера такими вежливыми «фронтовиками». Почему они вдруг превратились в карателей и, нагло матерясь,  силком запихивают их, готовивших «фронтовикам» праздничный обед, в крытые грузовики без всяких объяснений? Вереница «студебеккеров», предназначенных для фронта, беспрерывным конвейером доставляли обреченных на железнодорожные станции и перегружали их в неотапливаемые товарные вагоны для перевозки скота.

В горах обстановка была еще ужасней. По узким заснеженным горным тропам десятки километров гнали людей к автомобильным дорогам. Люди умирали от голода и болезней. Отставших, ослабевших, не понявших приказа расстреливали.

180 эшелонов, до отказа набитых растерянными, ничего не понимающими горцами, мчали в холодные степи Казахстана и Киргизии. На бескрайних просторах Советской Родины они оставляли за собой на перронах, вдоль дорог тысячи умерших, трупы которых родственникам не давали хоронить.

17 марта заместитель начальника 3-го управления НКГБ СССР Волков и начальник Отдела перевозок НКВД СССР Аркадьев представили в Народный Комиссариат внутренних дел СССР «Справку о ходе перевозок спецконтинента (чеченцев и ингушей, – М.И., И. Х.) с Орджоникидзевской железной дороги по состоянию на 6 час. 17 марта 1944 года», в которой говорилось: «Всего погружено 180 эшелонов, прибыли на места 171 эшелон, в пути – 9… Из прибывших переселенцев 468 583 направлены: Джалал-Абадская обл. (24 281 чел.), Ошская (29 908 чел.), Фрунзенская (34 410 чел.), Джамбульская(16 665), Алма-Атинская (29 089 чел.), Восточно-Казахстанская (34 542 чел.), Кзыл-Ордынская (26 514 чел), Кустанайская (45 665 чел.), Актюбинская (20 309 чел.), Семипалатинская (31 236 чел.), Повлодарская (41 230 чел.), Акмолинская (60 330 чел.), Карагандинская (37 938 чел.). Перевозка в основном закончена…» [33].

Власти сами не скрывали, что, во-первых, они использовали в операции по выселению чеченцев и ингушей части, которые ранее использовались при депортации карачаевцев и калмыков, а во-вторых, что они использовали опыт проведения подобных операций для… экономии средств. Вот что докладывал Берия 7 марта 1944г. И.Сталину: «…В проведении операции (по выселению чеченцев и ингушей – М. И., И. Х.) принимали участие 19 тысяч оперативных работников НКВД-ККГБ и СМЕРШ и до 100 тысяч офицеров и бойцов войск НКВД, стянутых с различных областей, значительная часть которых до этого участвовала в операциях по выселению карачаевцев и калмыков и, кроме этого, будет участвовать в предстоящей операции по выселению балкарцев…» [34].

18 марта начальник 3-го Управления  НКГБ СССР Мильштейн представил заместитель Наркома внутренних дел Б.З. Кобулову отчет о проведении спецпроверок в связи с выселением чеченцев, ингушей, балкарцев. «Всего подано 194 эшелона – 521 247 человек, – пишет Мильштейн. – На основании опыта перевозок карачаевцев и калмыков нами были проведены некоторые мероприятия, давшие возможность значительно сократить потребность в подвижном составе и уменьшить количество поездок. Так, по расчету численности спецконтингента требовалось для перевозки их 15 207 вагонов, (272 состава), считая как прежде 56 вагонов в каждом эшелоне. Фактически же было отправлено 12 525 вагонов…. Потребность в вагонах была сокращена на 2 652 вагона… Уплотнение погрузки спецконтингента с 40 чел. до 45 чел. в вагоне, при наличии 40-50% детей в составе спецконтинента, вполне целесообразно. Упразднение в эшелонах вагонов для багажа, имея в виду, что брать громоздкие вещи выселенцам не разрешалось, а личные вещи каждая семья забирала с собой в вагоны, было сэкономлено значительное количество вагонов, оборудования (ведер, досок, печей и т.д.)…» [35]. Вот такая «экономия» ведер и досок  и «рационализаторское уплотнение» привели к гибели тысяч людей. Далее в документе сообщается, что «к недостаткам перевозок спецконтингента следует отнести невозможность проведения санобработки их, в результате чего в дороге имели место случаи заболевания сыпным тифом…» В трудные для страны 1941-1943 годы власти находили возможность проводить санобработку животных, а вот для «спецконтингента», т.е. людей, в 1944 году это почему-то  оказалось невозможным.

Особенно тяжелой была участь горского населения труднодоступных районов Чечено-Ингушетии. Оказалось, что приказ, требовавший полностью освободить от народонаселения горные районы в течение 24 часов, практически за это время не мог быть выполнен. По свидетельствам современников, больные старики, беременные женщины, все, кто не был в состоянии передвигаться в условиях зимних гор, загонялись в кошары и заживо сжигались.

27 февраля 1944, в селе Хайбах были расстреляны и сожжены заживо люди из нескольких селений и хуторов Галанчожского района в количестве более 700 человек.  По свидетельствам выживших, в селе Хайбах уничтожали целыми семьями. Так, в семье Гаевых погибли Гаев Тута – 110 лет, его жена Сарий – 100 лет, его брат Хату – 108 лет, жена Хату – Марем – 90 лет, Алаудин – 45 лет, его жена Хаса – 30 лет, родившиеся накануне близнецы Хесы. Была уничтожена многочисленная семья героев-фронтовиков Газаевых: мать 55 лет и дети: сыновья Мохдан 17 лет, Бердан- 15 лет, Мохмад – 12 лет, дочери: Жарадат – 14 лет и Тайхан – 3 года. Мать – Зака Газаева, отдав на защиту Родины мужа и старшего сына, осталась беззащитной перед своей Родиной, пославшей на нее и ее детей своих безжалостных карателей [36].

Командовавший этой изуверской расправой над беззащитными и невиновными людьми полковник  Гвешиани докладывал Л.П. Берия: «Только для ваших глаз. Ввиду не транспортабельности и в целях неукоснительного выполнения в срок операции «Горы» вынужден был ликвидировать более 700 жителей в местечке Хайбах». Ответ от Наркома внутренних дел пришлось ждать недолго: «г. Грозный, УВД, Гвешиани. За решительные действия в ходе выселения в районе Хайбах вы представлены к правительственной награде с повышением в звании. Поздравляю. Нарком внутренних дел СССР.» [38].

Так получилось, что отец и сын Газаевых, сражаясь с фашистскими захватчиками на фронте, проливая свою кровь, зарабатывали боевые ордена и медали, а Гвешиани и ему подобные получали высокие награды за то, что они расстреливали и живьем сжигали малолетних детей, жен и матерей фронтовиков.

В Чеберлоевском районе людей топили в озере Кезеной-Ам, в селе Урус-Мартан больных людей живыми закопали во дворе районной больницы. В Итум-Калинском районе дома с больными людьми забрасывали гранатами и бутылками с зажигательной смесью. В Малхисте людей расстреливали в пещерах, В Ножай-Юртовском районе – засовывали в кукурузные сапетки и, облив бензином, поджигали, 29 февраля были расстреляны и сброшены в озеро Галончож 600 женщин, детей и стариков…

Бойцы НКВД, проводившие операцию по депортации чеченцев, затмили своими жестокостями зверства фашистских  карателей в Белоруссии, на Украине, в Майкопе и в Кабарде… За свои «подвиги», палачи беззащитных младенцев, беременных женщин и больных стариков, получили высокие награды.

14 марта 1944 года Берия отчитался перед Политбюро ЦК ВКП(б) об «успешно проведенной операции» по выселению чеченцев, ингушей и других народов, по итогам которой многие  получили правительственные награды.37 Были награждены орденом Суворова 1-й степени генеральный комиссар безопасности Л.П. Берия, комиссары госбезопасности 2-го ранга Б.З. Кобулов, С.Н. Круглов, и А.Серов; орденом Кутузова 1-й степени – генерал-полковник А.Н. Апполонов, комиссар госбезопасности 1-го ранга В.Н. Меркулов, генерал-майор И.И. Пияшев, орденом Суворова 2-й степени – комиссар госбезопасности 2-го ранга В.С. Абакумов, комиссар госбезопасности 2-го ранга милиции Е.С. Глушко, генерал-лейтенант Н.П. Стаханов и другие – всего 13 человек. Награждены орденами Кутузова 2-й степени 17 человек, орденом Красного Знамени – 79 человек, орденом Отечественной войны 1-й степени – 47 человек, орденом Отечественной войны 2-й степени – 61 человек, орденом Кранной Звезды – 120 человек, медалью «За отвагу» – 258 человек, медалью «За боевые заслуги» – 111 человек [39].

Парадоксальная получилась ситуация. Офицеры и солдаты войск, многие из которых и в глаза не видели фашистов, получали высокие боевые (!) награды за то, что расстреливали, топили и сжигали детей, женщин и стариков, – членов семей воинов-чеченцев, которые в это же время героически сражались на передовой на различных фронтах Великой Отечественной войны против немецко-фашистских оккупантов.

Большой трагедией для сотен семей стало их разлучение с близкими, потеря родственников на этапе препровождения к эшелонам и в самой дороге в Казахстан и Киргизию.

Большими были потери среди населения в пути следования. При большом скоплении в вагонах, антисанитарных условиях следования тысячи людей заболели и умерли в дороге. Хоронить людей или оставаться с ними в местах, где их снимали с поезда, категорически запрещалось. Некоторых умерших удавалось закапывать в снег рядом с железнодорожными путями во время коротких остановок в пути.

В Казахстанских степях, где оказались чеченцы и ингуши, гибель населения продолжалась из-за отсутствия элементарных условий для жизнеобеспечения. Из общего числа депортированных чеченцев и ингушей, согласно рапорта начальника отдела перевозок войск НКВД на имя Л. Берия, В Казахстане было расселено 402 922 человек, а в Киргизии – 88 649 спецпоселенцев [40].

В первые же месяцы выселения от голода, холода и болезней погибли 70 тысяч человек.

В январе 1949г. на учете спецпоселений НКВД СССР состояло 365 173 спецпоселенцев чеченцев и ингушей [41].  Если брать официальную цифру взятых на учет чеченцев и ингушей в 1944г. – 459 486 чел., то получается разница 94 323 «убывших» спецпоселенцев. К 1953г. году в документах фигурирует цифра  316 717 спецпоселенцев на учете властей. Получаем еще 48 656 «убывших» чеченцев и ингушей. И это только прямые потери (не говоря о косвенных). А если учитывать, что за эти 9 лет родилось тысячи детей в семьях спецпоселенцев, то цифра потерь чеченского и ингушского народов значительно возрастает.

Только 7 марта 1944 года Президиум Верховного Совета СССР «узаконил» задним числом депортацию, издав Указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории». В документе, в частности, говорится: «…Всех чеченцев и ингушей… переселить в другие  районы СССР, а Чечено-Ингушскую АССР ликвидировать…образовать в составе Ставропольского края РСФСР Грозненский округ с центром в г. Грозном… Включить в состав… округа следующие районы ЧИАССР: Атагинский, Ачхой-Мртановский, Грозненский, Надтеречный, Старо-Юртовский, Урус-Мартановский, Шалинский. Шатоевский; частично: Гудермесский, Сунженский, Галанчожский, Галашкинский, Курчалоевский. Включить в состав Дагестанской АССР: …Веденский, Ножай-Юртовский, Саясановский, а также часть Курчалоевского, Шароевского, Гудермесского районов… Включить в состав  Северо-Осетинской АССР гор. Малгобек, Ачалукский, Назрановский, Пседахский, Пригородный районы…» [42].  Часть территории Чечено-Ингушетии отошла и к Грузинской ССР.

Чуть позже Грозненский округ был преобразован в Грозненскую область Постановлением Президиума Верховного Совета РСФСР постановлением от 22 марта 1944 года [43].

О потерях, которые понесли спецпереселенцы можно судить и по сохранившимся документам. Отделом спецпоселений МВД СССР постоянно отслеживалась динамика роста и убыли населения. Так, в составленной справке «Рождаемость и смертность» за 1945 год указано, что среди спецпоселенцев с Северного Кавказа родилось 2230 детей, умерло 4 452 человека [44].

В своей записке на имя Л.П. Берия от 30 января 1945 года, заместитель председателя СНК Киргизской ССР В. Шувалов и секретарь ЦК КП(б) Киргизии Н. Джавадов сообщали: «В настоящее время большинство спецпоселенцев находится в крайне тяжелом положении…

В 1944г. спецпоселенцы в большом количестве болели малярией. В настоящее время большое количество спецпереселенцев крайне истощены и страдают тяжелой формой дистрофии… Спецпоселенцы не имеют своего продовольствия и находятся в тяжелом положении… большинство спецпереселенцев испытывают большую нужду в одежде и особенно в обуви…» [45].

В постановлении СНК и ЦКП(Б) Казахской ССР от 26 апреля 1945 года, в части, указывающей на эпидемиологическую ситуацию среди чеченских детей, говорится: «…медико-санитарноое обслуживание поставлено неудовлетворительно, не ликвидированы эпидемические заболевания…».

Даже Берия в своем секретном письме на имя Микояна 27 ноября 1944 года признавал, что «…215 тысяч спецпереселенцев  с Северного Кавказа, расселенных в колхозах Киргизской и Казахской ССР, остаются на зиму без продовольствия…».

Документы сообщают также о массовых случаях заболевания тифом среди чеченцев и ингушей.  Начальник  отдела спецпоселений М.Кузнецов, а вместе с ним и отдельные ответственные партийные работники  из Казахстана сообщают: «…Десятки тысяч спецпереселенцев оказались в крайне тяжелом положении…» [46].

На основе всех имеющихся документов,  можно сделать вывод, что с 23 февраля 1944 года по 1957 год потери чеченцев и ингушей составили более 200 тысяч человек. Отдельные авторы называют и другую цифру  – почти 300 тысяч [47]. В любом случае, это были страшные, невосполнимые потери народов, объявленных сталинским режимом враждебными.

Тяжелым ударом это было и для фронтовиков-чеченцев, защищавших с оружием в руках независимость Советской Родины на фронтах Великой Отечественной. Ветеран войны Х. Нунаев вспоминал: «Я воевал в составе действующей армии. Мы освобождали Орел. Я получил письмо от брата. Он сообщил, что у них все хорошо. Но почему-то обратный адрес на конверте был из Киргизии. Брат не объяснил, почему они оказались там. Видимо, боялся цензуры. Мне дали месячный отпуск, чтобы посетить семью. Однако на одной из железнодорожных станций военный комендант сообщил мне, что все чеченцы выселены в Казахстан. Наверное, не надо объяснять, что испытывает в такой ситуации человек, прошедший войну с фашизмом: огромную боль за свой народ.» [48]. А вот как рассказывал о своей истории другой ветеран Великой Отечественной войны А. Магомадов, который сражался с фашистами в составе прославленного 255-го Чечено-Ингушского кавалерийского полка. После контузии он 5 месяцев пролежал в госпитале и 4 января ему был предоставлен отпуск. «Спустя месяц, военкомат задержал меня еще на один месяц, – вспоминает Магомадов, – потому что здоровье не совсем окрепло. Таким образом я оказался в республике во время выселения… Я подошел к одному командиру в звании полковника, показал ему свои документы и объяснил, что мне скоро надо вернуться на фронт. Он разорвал на куски мои документы и накричал:

– Такие абреки, как вы на войне не нужны.

Если бы я знал, что со мной и моим народом так поступят, я бы, как мой брат Денисолта, остался лежать в земле Сталинграда…» [49]. Подобные истории были и у тысяч других фронтовиков – чеченцев. Так, У.Абазов, сражавшийся в рядах Красной Армии против фашистов в Польше, был отозван и вместе с другими чеченцами, ингушами, балкарцами, карачаевцами, калмыками отправлен на лесоповал в Костромскую область. А воин из Саади-хутора А.-Х.Чапаев, сражавшийся с врагом под Смоленском и имевший боевые награды, два ранения, также разделил участь своего народа. [50].

Согласно документам, только за один месяц – май 1944 года из действующей армии уволены и переселены только в распоряжение отдела спецпоселений НКВД Казахской ССР 1710 офицеров, 3950 сержантов, 6488 рядовых из числа чеченцев и ингушей [51].

Интересны и данные сводной таблицы сведений об инвалидах-спецпереселенцах, датированной 10 ноября 1955г. На учете только инвалидов-участников Великой Отечественной войны: чеченцев – 2280, ингушей – 1085 чел.; награжденных орденами и медалями: чеченцев – 4455 чел., ингушей – 1869 чел. Кроме того, названо число членов семей, погибших на фронте: чеченцев – 2553 чел., ингушей – 871 чел [52].

А вот в сводной справке по спецпереселенцам, бывшим  «власовцам» (участникам «Русской освободительной армии» генерал-лейтенанта Власова) среди  выходцев из десятков  национальностей нет ни одного (!) чеченца [53].

Кстати, в «справке о количестве лиц других национальностей на спецпоселении…» от 31 декабря 1949г. значатся представители практически всех крупных народов страны, также подвергшихся частичной  депортации. Это были 2 тысячи русских, 111-литовцев, 104-латышей, около 600 украинцев, 1617 – кабардинцев, 41 осетин, 311 аварцев, 24304 азербайджанцев, 224 грузин, 411 аджарцев, много абхазов, абазинов, кумыков, ногайцев, даргинцев и др. [54]. Всего привлекались к совместному выселению с основными контингентами  предствители  58 национальностей.

По иронии, именно представители стольких национальностей (58) были отмечены орденами и медалями в годы Великой Отечественной войны (всего 7 млн чел.) [55].

25 июля 1946 года Верховный Совет РСФСР принимает «вдогонку» запоздалый Закон «Об упразднении Чечено-Ингушской АССР…» [56].

Чтобы стереть с географической карты память о чеченцах, 19 июня 1944 года Грозненский обком ВКП(б) принял решение «О переименовании районов и районных центров и населенных пунктов области» [57].  Ровно через год после депортации, 23 февраля 1945 года,  Указом Президиума Верховного Совета в массовом порядке были переименованы в «сельские Советы и населенные пункты Грозненской области». Так, Аду-Юрт стал населенным пунктом Правобережное, с. Новые Алды переименовано в поселок Черноречье, Бердыкель стал Комсомольским, село Алхан-Юрт теперь именовалось Айвазовским, Гехи – Благодатное, Гойты – Свободное, сельский совет Урус-Мартановский теперь именовался Красноармейским, Элисхан-Юртовский – Белореченский, село Автуры – Ново-Садово, Мескер-Юрт – Рубежное, сельский совет Цацан-Юртовский стал Октябрьским, Мекен-Юрт – Кругловкой, Закан-Юрт – Пригородным, Катыр-Юрт – Тутово, Шалажи – Подгорное, Чечен-Аул – Калиновка, Барзой – Альпийское, Шатой (Хаккой) – Советское, Большие Варанды – Аварское, Мундар-Юрт – Знаменское и т.д.  [58].

26 ноября 1948 года подписан документ «в целях укрепления режима поселения для высланных… чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и пр. установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных лиц проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.

За самовольный выезд (побег)… виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ…

Лиц, виновных в укрывательстве…  привлекать к ответственности. Определить меру наказания за эти преступления – лишение свободы на срок до 5 лет.

Председатель Президиума Верховного Совета

СССР Н. Шверник.

Секретарь Президиума Верховного Совета

СССР А.Горкин.» [59].

Ежемесячно спецпереселенец, начиная с 12-летнего возраста, должен был являться в комендатуру и подтверждать своей подписью, что он еще жив и никуда не сбежал. Спецкомендатуры НКВД обладали неограниченной властью над спецпереселенцами. Произвол, насилие, самодурство и садизм их работников выдавались за образец служебного рвения [60]. Но, как писал в своем «Архипелаге ГУЛАГе» известный писатель А.И.Солженицын, чеченцы никогда не мирились с мыслью, что они не смогут вернуться на свою родину. За годы высылки за побеги (попытки) из мест обязательного и постоянного поселения было арестовано по меньшей мере 15 236 чеченцев и ингушей [61].

Н. Старцева еще в конце 80-х годов прошлого столетия писала: «В 1944г. чеченцев и ингушей…этапировали  за тысячу километров. В 1948-м в постановлении об опере В. Мурадели, «претендующей на изображение борьбы за установление Советской власти народов на Северном Кавказе в 1918-1920гг.», предписывалось уяснить, что помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы.» [62].

Это постановление ЦК партии, в котором задним числом Сталин и Жданов старались оправдать геноцид, «было самой великой ложью и прямым издевательством нал историческими фактами» [63].

Среди русских и украинцев, казахов и киргизов, немцев и греков, представителей других народов было немало тех, кто несмотря на жесточайшие репрессии властей в отношении спецпереселенцев, оказывал помощь чеченцам и ингушам.

Важно подчеркнуть, что Сталин и Берия не делали исключений из общего правила: выселялись все представители данного народа, как представлявшие или колхозников или рабочих, так и  творческую интеллигенцию, известных на всю страну стахановцев и писателей, руководство республик, Героев Советского Союза…

«Социальная справедливость» заключалась лишь в том, что одни ехали к местам назначения в «теплушках», а другие – в пассажирских составах.

Не менее важным наказанием, чем сама депортация, стало формирование общественного мнения во всей стране о пострадавших народах, как о «бандитах», «головорезов», «немецко-фашистских пособниках» и т.п. Последствия подобной античеченской пропагандистской кампании представители этого многострадального народа ощущают и в наши дни.

В рамках проводимого политического курса естественным выглядел и другой аспект депортации  – уничтожение самой памяти о живших здесь веками народах. В домах горцев, мечетях, музеях забирались ценные (с точки зрения солдат НКВД) украшения, старинное оружие, древние рукописи, религиозно-философские трактаты, арабоязычные книги по математике, астрономии, медицине, исторические хадисы, древние предания на арабском и родных языках, светская художественная литература. Причем, если материальные ценности отправляли в «неизвестном направлении», то книги, рукописи, предметы национальной культуры находили свое место на свалках или в кострах [64].

Так, в Чечено-Ингушетии было уничтожено большинство этнографических памятников на территории, где жили чеченцы и ингуши. Здесь массовому уничтожению подвергались кладбища, сотни тысяч надгробных стел (их использовали для строительства дорог, свинарников, мостов и т.д.) безжалостно уничтожались горные средневековые замки, башни, склепы, мечети. Из 300 башен Аргунского ущелья уцелело менее 50 [65].

После завершения операции по депортации чеченцев и ингушей, их селения стали заселяться переселенцами из Ставропольского края, Дагестана, Южной Осетии, Ростовской области, Краснодарского края и других областей страны. Пунктом 10 постановления СНК СССР от 9 марта 1944г. №255-74сс «О заселении и освоении районов бывшей Чечено-Ингушетии» колхозникам был разрешен бесплатный проезд по железной дороге к местам поселения со своим личным имуществом. Предпринимался целый комплекс мер для хозяйственного освоения края [66]. Однако процесс переселения и хозяйственного возрождения края протекал крайне медленно, что отрицательно сказывалось на развитии сельского хозяйства и промышленности региона.

Многие народы, жившие рядом с чеченцами и ингушами, с сочувствием отнеслись к их беде. Так, часть горских евреев категорически отказалась занять освободившиеся дома своих высланных соседей-чеченцев. В Пшав-Хевсурском районе грузины отслужили в своих церквах молебны по невинно пострадавшим чеченцам и ингушам. Кумыки, невзирая на преследования, бережно сохранили кладбища чеченцев, не дав тем самым осквернить ни одной могилы. С благодарностью вспоминают чеченцы бывшего директора библиотеки им. Чехова, русского интеллигента Ивана Сергеева. Когда в 1944г. солдаты начали бесчинствовать в библиотеке, а в сквер у Дворца пионеров в Грозном стали свозить и сжигать книги и бесценные рукописи на чеченском и ингушском языках, он, рискуя вызвать против себя и своей семьи репрессии, спас книги и в течение 13 лет хранил у себя, веря, что придет время, когда они будут возвращены людям, вернувшимся на родную землю.

Оставались без хозяйственного ухода плодородные пахотные земли, пастбища и сады. Малочисленность населения, отсутствие в достаточном количестве опытных рабочих кадров и специалистов негативно отражалось даже на работе грозненской нефтяной промышленности, из которой выбыли в результате депортации 428 специалистов-буровиков. Так, опытный нефтяник М. Туаев работал на буровой, а потом, поменяв вместе с женой Радимой Мансуровной национальность по документам, даже возглавлял  одно из буровых предприятий  Узбекистана [67].

Распределение имущества депортированных народов вызывало повсеместно многочисленные факты хищений и злоупотреблений.

Выступая на партийной конференции области, начальник областной милиции Колесников отмечал: «Хищения и растраты в области имеют место в большем размере. За 1944 год органами милиции привлечено к уголовной ответственности за хищения и растраты 1245 человек, из них по районам области – 818. У расхитителей изъято денег более 700 тысяч рублей, зернопродуктов – до 170 тонн, промтоваров – на сумму до 200 тысяч рублей…» [68]. Объяснялось обычно такое положение дел «наплывом приступных элементов» из других районов РСФСР. Отчасти это было верно. Но во многом способствовала злоупотреблениям и нарушениям законности и сама общественная атмосфера, сложившаяся в бывшей ЧИАССР. Об этом, в частности свидетельствует тот факт, что преступления, связанные с хищениями и злоупотреблениями служебным положением были совершены, в том числе, и ответственными работниками из числа партийного и советского актива Грозненской области. Таких примеров вообще, тем более во время войны, до депортации практически не было. Так, только в июне-июле 1944г. обком ВКП(б) исключил из партии, как воров и расхитителей, секретаря Галашкинского РК ВКП(б) Погорелова, председателя райисполкома этого же района Тищенко, председателя райхозкомиссии по учету, охране и реализации хлеба, скота и имущества спецпереселенцев Лакеева, секретаря Ачхой-Мартановского РК ВКП(б) Цыганкова, начальника райотдела милиции Чекашина, секретаря парторганизации вагонного депо Попандопуло. Были сняты с работы за аналогичные преступления и нарушения вторые секретари РК ВКП(б) в Атагинском и Шатоевском районах Морозов и Кущев, секретарь Атагинского райкома партии Кузнецов. Беспрецедентным выглядело снятие с работы и привлечение к ответственности первых секретарей Шатоевского и Урус-Мартановского райкомов партии Пария и Гленкова.

В этих условиях обком партии практиковал постоянные проверки и выезды  областного и советского актива в районы для контроля над положением дел и попыток остановить мародерство. Однако и члены комиссий зачастую «пользуясь бесконтрольностью, всяческими путями набрали и приобрели для себя большое количество различного имущества».

Особенно важно отметить, что преступления, совершенные массой партийных и советских активистов, не только оставили без наказания, но и по этой же причине не всегда фиксировались. Как отмечал в донесении в Москву первый секретарь Грозненского обкома ВКП(б) Чеплаков, «всех их теперь привлекать к ответственности просто невозможно, иначе будет потеряно много людей…» [69].

Аналогичным было положение дел в Дагестане. По итогам проверки, осуществленной  по поручению СНК РСФСР летом 1944 года, комиссия из Москвы прямо отмечала, что «к разрешению задачи бережного сохранения и хозяйственного использования имущества спецпереселенцев районные организации. Наркомфин ДАССР и Дагсоюз подошли непродуманно и безответственно, недооценив всей хозяйственно-политической важности этого вопроса. Даже спустя полгода после депортации чеченцев и ингушей и присоединения к Дагестану части ЧИАССР так и не был налажен должный контроль за объемами поступившего имущества спецконтингента. В этих условиях открывались самые благоприятные возможности для воровства и служебных злоупотреблений. Как отмечалось в упомянутой выше справке, «безудержное хищение и разбазаривание имущества спецпереселенцев, начавшееся вскоре после выселения, сейчас хотя и несколько спало, но это произошло вследствие того, что значительная часть лучшего и пользующегося наибольшим спросом имущества уже растащено или приведено в негодность». В республике даже в начале 1945 года  никто так и не знал, сколько принято имущества спецпереселенцев местными комиссиями, какова сумма направленных в бюджет средств от реализации этого имущества. Так, на 1 августа 1944 года по данным Дагконторы Госбанка СССР, в бюджет по этой статье доходов поступило лишь 1,7 миллиона рублей. Между тем на складах только в Ново-Лакском районе даже по первичным актам находилось имущества на сумму в 3,2 млн рублей, а в Веденском районе – 2,7 млн рублей. Как и в Грозненской области, здесь районные партийные и советские власти не только не смогли организовать борьбу с хищениями, но и сами «возглавили» ее. Так, и.о. председателя Ново-Лакского райсовета Юсупов Халид приехал в Бонай-Аул с одним вещмешком, а уже на месте сумел полностью устроить свой повседневный быт, получив все, что считал необходимым для этого. У него, как бывшего председателя, местная комиссия при проверке обнаружила недостачу 4-х ручных и 4-х швейных машин, 9 подушек, 26 паласов, 30 ковров, 6 велосипедов, 12 чемоданов, большого количества  мебели и ковров.

Злоупотребления отличали и тех, кто по должности должен был бороться за правопорядок. Заместитель начальника райотдела НКВД Ново-Лакского района Магомедов, например, пользуясь бесконтрольностью со стороны властей, сам занялся хищениями и присвоением государственного имущества. Кровати и фарфоровая посуда, ковры и старинное оружие, скот и мебель перекочевали в его дом. Практиковал он и временное задержание местных жителей (аварцев) с «конфискацией имущества». Самих задержанных он позже выпускал, но имущество  так и не возвращал.

У работников республиканского звена масштабы были тоже иными. Так, председатель районной комиссии, бывший заместитель Народного собрания ДагАССР, а позднее заместитель заведующего Сельхозотделом обкома ВКП(б) Гришин во время контрольной поездки спрятал на складе колхоза им. Чкалова две грузовых машин добра, якобы для рабочей столовой.

Чаще всего имущество бралось ответственными работниками под так называемые «сохранные расписки», согласно которым они брали эти вещи на «временное сохранение» в условиях забитости складов. Никто эти вещи позже, конечно и не собирался отдавать.

Широкое распространение приняло и присвоение, так называемого «бесхозного скота». Прокурор Ново-Лакского района Шейхов для «нужд прокуратуры» взял 4 лошадей, 2 быков, корову и теленка. Вскоре он заявил, что этот скот у него был украден.

Пока новые «хозяева» чеченской земли бессовестно грабили и делили оставленное чеченцами и ингушами имущество, операция по переселению «врагов народа» продолжалась. Так в мае-июне 1944 года были демобилизованы из Красной Армии и направлены на лесозаготовки во Владимирскую и Костромскую области свыше 1200 человек. По фронтам были изданы специальные приказы, в которых предлагалось: «…всех чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев направить в распоряжение отделов спецпоселенцев НКВД Казахской ССР» [70].

Приказом №151 за подписью заместителя министра внутренних дел СССР генерал-лейтенанта Рясного от 12 марта 1949 года брались «на учет спецпоселения вместе со всеми членами их семей» и даже бывшие сотрудники НКВД-НКГБ и МВД-МГБ, относящиеся к репрессированным национальностям».  Их под расписку знакомили с постановлением СНК СССР № 35 от 8 января 1945 года «О правовом положении спецпоселенцев» и Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года об уголовной ответственности за побеги [71].

Многие командиры не выполняли  приказы от 1944 года. Укрывали своих бойцов-чеченцев, с которыми прошли самые суровые годы боев, давали им другие фамилии и национальности. Так было с М. Висаитовым, известным разведчиком из отряда Д.Медведева А. Цароевым и многими другими.

В мае 1944г. Берия отдал приказ НКВД очистить Кавказский регион от представителей репрессированных народов, не оставив не одного. В Дагестане, Грузии, Краснодарском крае, в Ростовской и Астраханской областях были выявлены и отправлены в места ссылки 4146 чеченцев, ингушей.

По приказу Берии, на переселение отправлялись даже те чеченцы и ингуши, которые отбывали на Северном Кавказе сроки заключения в тюрьмах и лагерях.

В Москве лишь двум чеченцам удалось избежать депортации.

Варварское выселение чеченцев и ингушей закончилось лишь к 1949 году. В ходе депортации возникали и курьезные случаи. Так, старшина войск НКВД, выходец из с. Правобережное Чечни Саид Хасуев проходил в этот период службу на о.Сахалин. Числился на хорошем счету и даже имел награды. В 1944 году начальство, не желая расставаться с отважным и умелым милиционером, предложило Хасуеву поменять по документам национальность. Чеченский боец НКВД отказался категорически. Было решено депортировать милиционера-патриота. Затем задумались: получается, что его направляют на восток из точки, самой отдаленной в стране от Кавказа. Один из командиров С.Хасуева сказал: «дальше высылать некуда» и решено было оставить на службе чеченца. Правда, больше наград и повышений в звании, разумеется, не было, несмотря на заслуги Хасуева. (Позже, его сын В. Хасуев служил в пограничных войсках на Курильских островах (о. Шикотан) и погиб в перестрелке с нарушителями границы в нач. 80-х годов. С почестями был захоронен в городе Оха. Посмертно награжден медалью) [72].

Говоря о потерях, которые понесли чеченцы и ингуши в ходе (и впоследствии) депортации, можно привести данные советских, российских и зарубежных ученых. Историк Н. Бугай пишет, что чеченцы и ингуши потеряли 144 707 человек [73]. Этнолог В.А. Тишков считает, что косвенные потери за 15 лет депортации составили среди чеченцев 200 тысяч человек [74]. Известный исследователь А. Некрич называет цифру 174 тысячи [75]. Это была страшная человеческая трагедия. Известный писатель Михаил Шолохов, когда узнал о депортации 23 февраля 1944 года, сказал: «Что за Кавказ без чеченцев?!» [76].

После завершения депортации необходимо было налаживать жизнь переселенцев. Несомненно, государство, переселяя огромные массы людей из одного региона в другой, учитывало необходимость использования трудоспособного населения в различных отраслях народного хозяйства. Профессор Муса Ибрагимов, даже склонен считать, что «одной из существенных причин выселения народов в Среднюю Азию и Казахстан явилась, кроме всего прочего, и задача обеспечения трудовыми ресурсами эти регионы, которые испытывали острый дефицит рабочих рук в связи с необходимостью интенсивного развития промышленности и сельского хозяйства.» [77].

Вообще по вопросу причин депортации чеченского народа с «исследователями» типа Мурикова, Губина, Пыхалова, Турченко и пр., как говорится, все понятно. Они говорят о «массовом предательстве», «бандитизме» и т.п. Отдельные ученые говорят о том, что Сталин собирался осуществить экспедицию в страны востока и, депортировав «неблагонадежные» народы, хотел обезопасить тыл. Другие полагают, что правящие круги сталинского режима ожидали нападения со стороны Турции и, якобы, поэтому «освобождали» Кавказ от мусульманских народов. Известный западный политолог А. Авторханов, помимо прочего, главной причиной депортации видел «вековую борьбу чеченского народа против колонизаторов». Некоторые авторы (например, Д.Баксан в книге «След Сатаны на тайных тропах истории».- Грозный, 1997г.) говорит даже об «арийском» происхождении горцев и что, фашистское руководство тайно заявило об этом. Часть авторов (например, С. Дауев в книге «Чечня: коварные таинства истории».- М, 1999г.) говорит о провокационной политике «инородной» части руководства Чечни в период войны. Есть много и других версий и предложений. Некоторые говорят о недоразумении…

Авторы настоящей работы считают, что к данному вопросу необходимо относиться, во-первых, комплексно, а во-вторых, нельзя забывать о субъективном факторе, т.е. мнение и желание Сталина, Берии.

Иначе говоря, как бы парадоксально это ни звучало, причин для выселения со своей родины целых народов (а тем более, такого крупнейшего на Северном Кавказе народа, как чеченцы) не существовало вовсе. Элементарная человеческая здоровая логика не может оправдать какими бы то ни было «причинами» массовый геноцид…

Ситуация с трудоустройством спецпереселенцев на новой территории складывалась не совсем благоприятная. Но в последующее время основная масса депортированных  активно включилась в трудовую деятельность. На начало 1946 года из 151 924 трудоспособных чеченцев и ингушей, поселенных в Казахстане, на работах было занято 151 349 человек, т.е. почти все взрослые спецпереселенцы. Из них было занято в сельском хозяйстве – 103 088 человек, в строительстве – свыше 200 человек, в промышленности – 38 406 человек, в государственных и советских учреждениях – 3 028, в просвещении – 271… [78]. Спецпереселенцы использовались и для заготовки лесоматериалов под строительство собственного жилья. На это указывает постановление №627-176 от 29 мая 1944 года [79].

При распределении спецпереселенцев в сферы производства учитывалась их производственная квалификация и специальность. Многие из чеченцев, ранее занятых на нефтепромыслах в бывшей Чечено-Ингушской АССР, обустраивались в нефтедобывающих  регионах Казахской ССР. Как сообщал в сентябре 1944г. заместитель Наркома нефтяной промышленности СССР И. Карягин, «Наркомнефть принимает на себя  расходы, связанные с пересылкой спецпереселенцев-нефтяников из различных районов Киргизии и Казахской ССР в «Казнефтекомбинат» Гурьева. Переселению подлежали около 100 семей нефтяников, ранее работавших в нефтяной промышленности г. Грозный [80].

Абсолютное большинство депортированных чеченцев добросовестно относились к своим трудовым обязанностям. Как писали в своей служебной записке инспекторы ЦК КПСС Гаенко и Алаторцев, «в подавляющей своей массе спецпереселенцы добросовестно трудятся…» [81].

Так, в Бескарагайском овцеплемхозе бригада Исмаилова Юнуса во время весеннего сева перевыполнила нормы выработки на 100 и более процентов [82]. В колхозе «Вторая пятилетка» Булаевского района чеченец В. Эльмурзаев, работая на тракторе СТ3, за 10 рабочих дней при норме 45 га вспахал 94 га и сэкономил горючего 56 кг. В Южно-Казахстанской области спецпереселенцы из Келесского района, работавшие на дорожных работах, в соревнованиях 5 районов заняли 1-е место и получили переходящее Красное Знамя, 120 человек получили премии. На руднике «Кельтемашатуголь» чеченцы братья Мехтиевы перевыполнили норму добычи угля,  давая от 500 до 700 процентов. На шахтах «Кировуголь» работало 119 человек, из них 98 человек систематически перевыполняли производственные нормы. «Основная масса трудоспособных выселенцев, – отмечалось в докладной записке ЦК КП(б) Казахстана, – относится к труду добросовестно, многие из них получили и получают в данное время премии, поощрения и правительственные награды…» [83].

Только в Казахстане были награждены за высокие производственные показатели орденами и медалями СССР 1546 спецпереселенцев, в том числе 45 человек Орденом Ленина. Шестеро спецпереселенцев были удостоены звания Героя социалистического труда [84]. Многих чеченцев наградили медалью «За освоение целинных и залежных земель».

Мады Бахмадов, дядя  которого  Суайп Бахмадов сражался в рядах Красной Армии с фашистами под Сталинградом, как и все чеченцы, был выселен в 1944 году в Казахстан. В бескрайних степях без гроша в кармане, оклеветанный своей страной, лишенный элементарных человеческих прав, Мады, как и многие чеченцы,  фактически начал здесь с нуля, брался за самую черную работу, чтобы выжить, выстоять и доказать своей стране, что он не бандит, не предатель и никогда им не был. В 1947 году бригада Мады Бахмадова собрала небывалый для казахстанских степей урожай. Правление колхоза оценивало труд Мады настолько высоко, что этого 17-летнего юношу и его помощницу Веру Неселову представили к правительственным наградам. Причем Неселову представили к званию Героя Социалистического труда, а Бахмадова – к ордену Ленина. (Звезду Героя Соцтруда Мады получил позже, на своей родине). В том же году Бахмадов стал участником выставки ВДНХ СССР [85].

Чеченцы, составляли в начальный период депортации практически дармовую рабочую силу для новых мест проживания, в последующем, в конце 40-х – начале 50-х гг. стали получать за свой труд практически такое же материальное и моральное вознаграждение, какое получали остальные.

В 1946 году в партийных организациях Казахской ССР состояло на учете 1923 спецпереселенца, являющихся членами ВКП(б), в том числе 817 чеченцев, и 624 кандидата в члены ВКП(б), из них 232 чеченца. Комсомольцев было 369 человек.

Чеченцы, трудились вдали от Родины, надеясь когда-нибудь вернуться домой.

13 лет ждали изгнанники этого возвращения. Кончина Сталина, Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии», арест Берии, которого чеченцы считали основным виновником их выселения, вселяло надежду в людей на восстановление справедливости. И действительно, в течение 1954-1955 годов вышло несколько Указов Президиума Верховного Совета СССР, в которых значительно смягчался режим пребывания «спецпереселенцев» [86]. Им даже начали выдавать паспорта, а с 1955г. чеченцев и ингушей стали призывать на действительную воинскую службу. 16 июня 1956г. вышел Указ «О снятии ограничения по спецпереселению с чеченцев, карачаевцев, выселенных в период Великой Отечественной войны.

Проходивший 14-25 февраля XX съезд КПСС осудил культ Сталина. Однако до полной политической реабилитации чеченцев было еще далеко.

В 1955 году, в городе Алма-Ата стала выходить газета «Знамя труда» на чеченском языке. 1 января 1956 года по Казахстанскому республиканскому радио зазвучала передача на чеченском и ингушском языках. 16 ноября состоялось выступление известного чеченского писателя М. Мамакаева на совещании советских историков в Москве. Оно в основном было посвящено антинародной политике в отношении отдельных малых народов.[87].

Как показывают архивные документы, все репрессированные народы были недовольны попытками помешать возвращению их на родину, но никто так сильно не высказывал своего неудовольствия, как чеченцы и ингуши. В первую очередь, массовый протест чеченцев сорвал поползновения власти оставить переселенцев в Средней Азии: чеченцы не только писали письма во все партийные и государственные органы Казахстана и СССР с требованием вернуть их домой, но и толпами ринулись в приемные высших партийных и государственных деятелей. Примеру чеченцев последовали и другие народы.

Перед этим давлением очень трудно было устоять [88]. Особую активность проявляли М. Гайрбеков, Ю. Дешериев, И. Базоркин, М. Мамакаев, А. Хамидов и многие другие [89]. Большую роль в восстановлении Чечено-ингушской АССР сыграли Н.С.Хрущев, Первый Секретарь ЦК КПСС, Д.Н. Кунаев, первый секретарь ЦК КП Казахстана.

В деле восстановления республики важную роль сыграла и деятельность известного политолога Абдурахмана Авторханова и общественного деятеля С. Гугаева, проживавших на Западе.

Уроженец с. Хаккой Салаудин Гугаев, проживавший в то время в США передал свое обращение в ООН 1 июля 1955 года, накануне приезда на Генеральную Ассамблею ООН Н.С.Хрущева. В документе была раскрыта античеловеческая сущность жестоких сталинских акций, приводились факты, цифры, свидетельства очевидцев [90].

Чеченцы и ингуши требовали восстановления республики в прежних границах в то время, как многие члены Политбюро предлагали создать в Южном Казахстана Чечено-Ингушскую автономную область. Учитывая многочисленные требования и опасаясь выпустить ситуацию из-под контроля, 24 ноября 1956 года ЦК КПСС принял постановление о восстановлении автономии калмыцкого, карачаевского, балкарского, чеченского и ингушского народов. В постановлении указывалось, что переезд граждан, изъявивших желание возвратиться в Чечено-Ингушскую АССР, должен проводиться в организованном порядке, небольшими группами, на протяжении четырех лет 1957-1960гг. [91].

Однако, вопреки этому, начался массовый выезд чеченцев, которому власти стали всячески препятствовать.

На период восстановления республики был сформирован Оргкомитет. Председателем Оргкомитета стал М. Гайрбеков, а его заместителем – Д. Мальсагов.

В конце декабря 1956г. под председательством А. Микояна состоялось заседание Госкомиссии по восстановлению Чечено-Ингушской АССР. В январе 1957г. Оргкомитет приступил к работе в Грозном, а в мае начали прибывать домой эшелоны с переселенцами [92].

Местное население из дагестанцев, русских, занявших дома и земли депортированных чеченцев и ингушей, враждебно встретило вернувшихся домой законных хозяев  [93].

По указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 9 января 1957г. «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР и упразднении Грозненской области», республика восстанавливалась почти в тех же границах, что были до 1944 года (Пригородный район остался в составе СО АССР, а Ауховский район чеченцев-акинцев не был восстановлен.)

25-28 августа 1958г. бытовая драка на танцплощадке между русским и ингушом  переросла в крупное античеченское выступление части жителей Грозного с требованием выселить чеченцев и ингушей из республики. Решительность властей пресекла эту провокацию [94]. Восторжествовала еще одна справедливость. 4 апреля 1962г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене Указа Верховного Совета СССР от 8 марта 1944г. о награждении орденами и медалями работников НКВД и НКГБ» [95].

К 1963г. кампания по возвращению чеченцев и ингушей была в основном завершена: из 524 тысяч человек в ЧИАССР прибыли 468 тысяч. Чеченцы и ингуши, преодолевая все трудности, начали устраивать жизнь на своей родине. Чечено-Ингушская АССР награждалась орденами: в 1965г. – орденом Ленина; В 1972г. – орденом Октябрьской революции и орденом Дружбы народов; в 1981г. – орденом Трудового Красного Знамени.

Однако политическая реабилитация чеченцев и ингушей происходит в более позднее время.

14 ноября 1989г. принята Декларация Верховного Совета СССР «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечению их прав»; 11 декабря 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР принял постановление «О жертвах политических репрессий в РСФСР»; Кабинет Министров СССР принял постановление «Об отмене постановлений бывшего Государственного Комитета Обороны СССР и решений Правительства СССР в отношении советских народов, подвергшихся репрессиям и насильственному переселению»; 26 апреля 1991г. был принят Закон РСФСР: «О реабилитации репрессированных народов.» [96]. В этих и других федеральных и республиканских законодательных актах однозначно и безоговорочно определены и в правовом отношении оформлены два основных вопроса:

1) обвинение чеченцев, как и других репрессированных народов, в предательстве – это «политика клеветы», «клеветнические нападки» на целые народы; 2) депортации народов, в том числе чеченцев, – это «тяжелейшие преступления» против «основ международного права», против «собственного государства», это «произвол и беззаконие», это «трагедия всей России».

Не трудно видеть, что те из авторов, которые пытаются «объяснить», а то и «оправдать» тяжелейшее преступление сталинско-бериевского режима 23 февраля 1944 года, помимо того, что вступают в явное противоречие с доказанными научными фактами, пытаются поставить под сомнение основополагающие законодательные акты государства. Кроме того, о чем «забывают» иногда подобные авторы, депортация народа противоречит Основному Закону страны – Конституции, причем как «сталинской» Конституции 1936 года, так и современной Конституции Российской Федерации. Наконец, пытающиеся как-то «оправдать» или «понять» геноцид целого народа, вступают в противоречие со здравым человеческим смыслом, духовными установками всех мировых религий…

1. Магомадов М.М. Социально-экономические последствия депортации чеченского народа // Материалы республиканской  научно-практической конференции «Депортация чеченского народа: последствия и пути его реабилитации». 18 февраля 2006г. Грозный. (Далее – материалы…).- Грозный, 2006.- С.71.

2. Гапуров Ш.А., Ибрагимов М.М. Методы и роль депортации в ермоловском покорении чеченцев. Материалы…- С.145.

3. См.: Шахбиев З. Судьба чечено-ингушского народа.- М., 1996.- С.254-255.

4. См.: Бугай Н.Ф. Правда о депортации чеченского и ингушского народов //Вопросы истории. 1990, №7.

6. См.: Чеченцы: история и современность. Под ред. Айдаева Ю.А.- М., 1996.- С .263.

8. Музаев М.Н. Указ. Соч. – С.75.

9. Берия: Конец карьеры.- М.,1991.- С.410.

15. См.: Ибрагимов М., Ибрагимов М. Указ. Соч.- С.38.

20. См.: Великое (насильственное) переселение народов (документы, факты, комментарии //Нана. 2004. №2-3.- С.14.

23. См.: РЦХИДНИ. Ф. 644. оп.1. д.200, л.8-12.

33. ГАРФ. Ф.Р. – 9479. оп. 1. д. 61., л. 2.

34. ГАРФ. Ф.Р. – 9401. оп. 2 д. 64., л. 160.

35. См.: Московские новости. 1990г. №41. – С.11; Кабардино-балкарская правда. 1990 г., 19 июля; Нана. 2004. №2-3.- с.11; Ингуши: депортация; возвращение, реабилитация. 1994-2004.- Магас, 2004.- С.75.

36. Кашурко С. Указ. Соч. – С.9.

37. См.: Зама. 2006 г., 6 февраля.

38. См.: Теркийст. 2006 г., 3 марта.

39. Айдамиров А. Хронология чеченской истории… – С. 163-164.

40. См.: Кашурко С.  Каратели… – С. 12.

41. Айдамиров А. Указ. Соч.- С.165.

42. См.: Сборник Законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР.1978 -1956гг.- М., 1956.- С.40-41

43. Сбоник Законов РСФСР и Указов Президиума Верховного Совета РСФСР. 1938-1946гг. Издательство «Известия Советов депутатов трудящихся СССР».- М.,1946.- С.58.

44. ГАРФ. Ф.Р. – 9479 – оп. 1.д.436. л. 66-67.

45. См.: Великое (насильственное) переселение народов… – С.14.

46. Там же. – С. 13.

47. См.:  Материалы I съезда чеченского народа.- Грозный, 1990.

48. Зама. 2006 г., 20 февраля.

49. Белая книга…- С. 16.

50. Там же.- С. 41, С. 45.

51. Айдамиров А. Указ. Соч.- С. 164.

52. ГАРФ. Ф.Р. – 9479. Оп. 1. д. 896. л.173.

53. См.: ГАРФ. Ф.Р. – 9479 Оп. 1. д. л.146.

54. ГАРФ. Ф.Р. – 9479. Оп. 1. д. 436, л. 26.

55. См.: Халкъан дош. 2005 г., 7 мая.

56. См.: Ингуши… – С. 102-103.

57. См.: Локаев Г. Спецпереселенцы.- Магас, 2003.- С. 76-77.

58. См.: Ингуши… С. 132-136.

59.  ГАРФ. Ф. 7523. оп. 40. д.62. л. 1.

60. Хизриев Х.А., Месербиев С.З. О депортации чеченского народа в 1944 году. Материалы… – С. 112.

61.  Чеченцы: история и современность… – С. 269.

62. См.: Литературная газета. 1988  г., 3 августа.

63. Авторханов А. Империя Кремля… – С. 305.

64. ИбрагимовМ. Как делили имущество спецпереселенцев // Вайнах. 2004. №8.- С. 52.

65. Так это было. Т. II.- М., 1993.- С. 172.

66. См.: ГАРФ. Ф.А. – 327, оп. 1. д. 708. л. 61-65; Ф.Р. – 5446.

Оп. 47. Д. 4356. л. 59-62; Ф.Р. – 5446. оп. 47. д.4355, л. 94;

Ф.А. – 327. оп. 2. д. 708, л. 69-74; Дагестан: чеченцы – аккинцы.- М.,1992. – С. 57 и др. См.: Шахбиев З. Судьба чечено-ингушского народа… – С. 254.

67. См.: Дурдиев З. Жизнь продолжается…- С.276.

68. См.: Ибрагимов М.М. Власть и общество в годы Великой Отечественной войны.- М., 1998.- С. 336.

69. Там же.- С. 338.

70.  См.: ГАРФ. Ф.Р. – 9401 оп. 1. д.2077-86. л.15; Ф.Р. – 9479. оп. 1. д. 160. л. 48; Ф.Р. – 9401. оп. 1. д. 2704 – 38, л.17 и др.

71. ГАРФ. Папка приказов. Ф. 207.т.4.№13.

72. Из воспоминаний Дагировой Зинаиды Юсуповны, 1928 года рождения, жительницы г. Грозного, записанные авторами.

73. См.: Бугай Н.Ф. Берия – И.Сталину: «Согласно вашему указанию».- М., 1995.

74 .Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте (этнология чеченской войны).- М. 2001.

75. См.: Некрич А. Наказанные народы.- Нью-Йорк. 1978.

76. Южный Федеральный. 2005 г., 24 мая.

77. Ибрагимов М. Трудовая и общественно-политическая деятельность чеченцев в период сталинской депортации.  Материалы… – С.55.

78. См.: ГАРФ Ф.Р. – 9479. оп 1. д.257. л. 94-97.

79. См.: Репрессированные народы России: чеченцы и ингуши. Документы, факты, комментарии.- М.,1994.- С.138.

80. ГАРФ. Ф.Р. – 9401. оп. 1. д. 2158-65. л. 112, 192.

81. См.: Ибрагимов М. Указ. Соч.- С.57.

82. РГАСПИ. Ф.Р. – 17. оп. 8. д. 396. л. 6.

83. ГАРФ. Ф.Р. – 9401. оп.2. д.65. л.312.

84. См.: Ибрагимов М. Указ. Соч.- С. 58.

85. Ламанан Аз. 2006 г., 22 февраля.

86. См.: Ведомости Верховного Совета СССР, 1962, №4; ЦГА КБР. Ф. 774, оп. 1.д.19. л.9; Ссылка Калмыков: Как это было. – Элиста. 1993.- С. 234.

87. Терская правда. 2006 г., 23 января.

88. Музаев М. Надо всегда помнить об этом //Вайнах. 2006. №2.- С. 46.

89. Халкъан дош. 2005 г., 19 февраля.

90. Столица. 2006 г., 8 февраля.

91. Муртазалиев В.Ю. Воссоздание Чечено-Ингушской АССР. Материалы…- С.28.

92. Аргун. 2006 г., 13 февраля.

93. Ибрагимов М.М. Миграционные процессы в России и на постсоветском пространстве.- Саратов, 2001.- С.24.

94. См.: Молодежная смена. 2006 г., 1 апреля.

95. Ведомости Верховного Совета СССР. 1962. №4.

96. См.: Хатуев И. Объективное использование фактов депортации чеченского народа в учебном процессе и СМИ. Материалы…-  С. 159-160.

www.ChechnyaTODAY.com

January 9, 2014 Posted by | deportācijas, noziegumi pret cilvēci, piemiņa, represijas, Vēsture | Leave a comment

Grāmata Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi


Kaspars Pūce. Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi Padomijā. Apgāds VESTA -LK. Sērija Laika grāmata. 2013. 191 lpp.

Grāmatas Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi Padomijā recenzija. Puika aug.

Aktiera Kaspara Pūces bērnības atmiņās priekšplānā ir bērnība, ne Sibīrija

Vai, rakstot par izsūtījuma gadiem Sibīrijā, iespējams smaidīt? Vai vismaz pasmaidīt? Režisors Oļģerts Kroders vienreiz pierādīja, ka ir, uzrakstot atmiņu grāmatu Mēģinu būt atklāts. Tagad Leļļu teātra aktieris Kaspars Pūce, Latvijā slavenākais Ziemassvētku vecītis, grāmatā Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi Padomijā to izdara otrreiz.

Septiņus mēnešus vecais spiegs

Kasparu Pūci kā “spiegu ģimenes” atvasi no Latvijas izraida tikko septiņus mēnešus vecu. Tēvu kinorežisoru Voldemāru Pūci arestē Vecrīgā filmas Rainis uzņemšanas laukumā. Vaina nopietna – vācu okupācijas laikā Rīgā uzņemta antipadomju propagandas filma Sarkanā migla par padomju režīma zvērībām Baigajā gadā. Spriedums – 25 gadi stingrā režīma nometnē. Izsūtāma arī Pūces ģimene – sieva aktrise Daila Kukaine-Pūce un nesen dzimušais Inesis Kaspars Pūce, kurš, izrādās, jau spiego “angļu stilā”.

Kaspars Pūce autobiogrāfiskajām atmiņām kamertoni iedod jau nosaukumā Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi Padomijā, kas atgādina kādas piedzīvojumu grāmatas stilizāciju à la Nezinīša un viņa draugu piedzīvojumi vai padomju fantastiskās literatūras hitu Karika un Vaļas neparastie piedzīvojumi, kas nu kuram nāk prātā. Autors raksta, ka nācis pasaulē “ar rupju krekšķi, nevis spalgu brēcienu”. Saliekot to kopā, var teikt, ka Pūcesbērna patiesie piedzīvojumi Padomijā ir dzīvelīga, priecīga “piegriezuma” puikas bērnības atmiņas, kurš ir pildījis savu bērna galveno pienākumu – audzis, neraugoties ne uz ko. Tajā vietā, kur liktenis nolicis. Kā tāds Latvijas rabarbers vai suņuburkšķis. “Mamma vienā istabas stūrī ierīkoja kaut ko līdzīgu aizgaldam, no rītiem pabaroja mani ar to, kas bija dabonams un apēdams, savilka uz manas mazās miesas visas iespējamās lupatas un atstāja mani uz visu dienu blusu, blakšu un tarakānu sabiedrībā. Vakaros, nomūrējies līdz ausīm, smaidošs un smirdošs sagaidīju mammu.” (13. lpp.)

Intonācijas ziņā Kaspara Pūces atmiņām ir maz kopīga ar tādiem hrestomātiskiem Sibīrijas pieredzē balstītiem darbiem kā Dzintras Gekas Sibīrijas bērnu atmiņas, Melānijas Vanagas Veļupes krastā vai Sandras Kalnietes Ar balles kurpēm Sibīrijas sniegos, kurus nav iespējams lasīt, negrimstot līdzi stindzinošā līdzpārdzīvojumā. Viņš neiet via dolorosa ceļu. Protams, ir brīži, kad sāp un “pa skopai asarai jānotrauc” arī citādi dūšīgajam un ļoti pašapzinīgajam Pūcesbērnam. Kaut vai tad, kad mamma izvēlas sagaidīt ieslodzījuma termiņa beigas kopā ar vīru, bet dēlēnu, lūgusi pieskatīt kādai svešai latviešu ģimenei, iesēdina vilcienā un vienu pašu palaiž uz mājām. Bet ilgi skumt nav Pūcesbērna dabā, un, nepievēršot uzmanību gādīgās pieskatītājģimenes brīdinājumiem piebremzēt, Maskavas stacijā viņš sarīko sev īstu saldējuma ballīti.

Ir arī objektīvi iemesli, kāpēc Kaspara Pūces bērnības atmiņās par izsūtījuma laiku Sibīrijā ir mazāk dramatisma. Pūču ģimene izveidojusies zem laimīgas zvaigznes – neviens nav jāatdod Sibīrijas zemei. Vēl vairāk – pēc septiņu gadu nošķirtības dažādos lēģeros ģimene 1956. gada 28. jūnijā atkal satiekas. Šis mirklis iemūžināts arī fotogrāfijā Vorkutas stacijā. Daudzās fotogrāfijas ir grāmatas īpašā vērtība, kas līdzās Pūcesbērna atmiņu “zīmējumiem uz sētas” naivisma estētikā stāsta savu paralēlo stāstu. Pūču ģimenei fiziskais Sibīrijas stāsts beidzas ar laimīgu atkalsatikšanos Teikas Kuršu ielas nama istabiņā jau kopā ar Sibīrijā piedzimušo Dacīti. Sākas padomju “komunālais blūzs”, kurā Pūces atkal izrādās veiksminieki, pēc laika tikdami gan pie vēl viena Pūcesbērna – Valta, gan pat pie jauna dzīvokļa Hospitāļu ielā.

“Krievēns” Teikā

Vērtīgas ir Kaspara Pūces atmiņas par atgriešanos 50. gadu Latvijā. Ar neraksturīgu pašironiju viņš zīmē ainas, kā brīvais “stepes dēls”, nonācis Rīgas latviskākajā rajonā Teikā, tanšu skolotāju uzraudzībā ātri vien tiek ielauzīts gaiša un pieklājīga latviešu puisīša manierēs un kā visi nāk skatīties “drūmo krievēnu”. Tā kā “krievēnu” grib redzēt daudzas jaukās tantes, kas viņu audzinājušas gan Latvijā, gan Sibīrijā, Pūcesbērna piedzīvojumi drīz vien turpinās arī Latvijas laukos, un lasītājs iegūst autentiskas liecības par tā laika sadzīvi un svētku svinēšanu. Mulsums par to, kāpēc tā, ka Sibīrijā viņu sita tāpēc, ka ir latvietis, bet Latvijā – tāpēc ka “krievs”, Pūcesbērnā nedzīst ilgāk kā krevele uz ceļa. Pēcsibīrijas perioda apraksta tonis atgādina padomju bērnu filmu à la Kapteiņa Enriko pulkstenis vai Zentas Ērgles TV seriāla Tā tik bija vasara! noskaņas, kur dominē saule un darbība, nevis skumjas un pārdomas.

Šajās dienās izdevniecībā Mansards iznākusi arī Māras Zālītes autobiogrāfiskā bērnības atmiņu grāmata Pieci pirksti, kurā Zālīte, nu jau prozaiķe, tēlo atgriešanos kopā ar ģimeni mājās no Sibīrijas XX gadsimta 50. gadu otrajā pusē un dzīvi Latvijā 50.–60. gadu mijā. “Grāmata pārliecinoši nostājas līdzās latviešu autobiogrāfiskās literatūras labākajiem piemēriem – Doku Ata, Ernesta Birznieka-Upīša, Viļa Plūdoņa, Annas Brigaderes, Jāņa Jaunsudrabiņa, Jāņa Kalniņa, Vizmas Belševicas un no nesenā laikā publicētajām grāmatām – Gundegas Repšes bērnības tēlojumiem,” grāmatu piesaka Mansarda redakcija.

Šaubos, ka Kasparam Pūcem bijušas ambīcijas nonākt šajā godpilnajā autoru rindā vai radoši sacensties ar Vizmu Belševicu vai Māru Zālīti. Bet tieši šajā nepretenciozitātē un vienkāršībā ir grāmatas spēks.

January 2, 2014 Posted by | deportācijas, grāmatas, REPRESĒTIE | Leave a comment

%d bloggers like this: