gulags_lv

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Kolima. Bildes no lēģeru paliekām

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

У Колымы богатая история, связанная с мрачными страницами ГУЛАГа. Сюда ссылали репрессированных, изменников Родины, уголовников, военнопленных. В тяжелых климатических условиях они в ручную добывали золото, олово и другие металлы. Многие из них так и не вернулись из этих замерзших земель. ГУЛАГа давно нет, но останки лагерей сохранились. Мой сегодняшний пост посвящен руднику «Днепровский», где я побывал во время экспедиции по Колыме.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

01. «Днепровский» – ближайший к Магадану рудник. От города его отделяют примерно 300 километров относительно нормальной дороги, которая из-за кочек и бугров периодически напоминала стиральную доску. Наша блоггерская команда отправилась к месту на арендованной «Вахтовке» – сверхпроходимом «Камазе». Мы устроились внутри специальной «платформы», оборудованной креслами, печкой и рацией для общения с кабиной. Ехать в ней относительно комфортно, хотя трясло ужасно.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

02. В прошлом от Магадана до рудника заключенные частенько добирались на телегах и лошадях.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

03. Наткнуться на пустынной магаданской дороге на встречный автомобиль – большая редкость. Напугали водителя летающим в небе квадрокоптером. Надеюсь, он не принял его за спутник-шпион или еще чего похуже…

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

04. В конце двадцатых годов прошлого века на Колыме обнаружили богатые месторождения золота. Осваивать его решили силами заключенных. Ссылали на рудники предателей родины, «власовцев», диссидентов, изменников, налетчиков, воров и убийц.

«Днепровский» заработал в 1941-ом году и просуществовал до 55-го. Он был одним из лагерей, где добывали олово. В основном с помощью кирки, лома и лопаты. Руду возили на тачках. Вверх и вниз. Дневная норма – 80 тачек. Работали круглый год. Послабление давалось лишь, когда зимой столбик термометра опускался ниже отметки в «-50» градусов.

Зона раскинулась у подножья заснеженной сопки. Она насчитывала кучу деревянных строений – бараки, цеха, административные здания, бани, пулеметные вышки, чуть дальше – избы для геологов и вольнонаемных рабочих.

Рудник оставил на сопке множество геологоразведочных борозд, напоминающих шрамы.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

05. Для начала давайте разберемся с понятийным аппаратом. ГУЛАГом в Советском Союзе называли главное управление лагерей и мест заключения. Через его систему прошли 18 миллионов человек. За пайку хлеба они заготавливали лес, добывали драгоценные металлы в условиях вечной мерзлоты, участвовали в разработке гидротехнических сооружений. Условия труда были нереально тяжелыми, а порой и нечеловеческими. Из-за голода и отсутствия медикаментов из лагерей ГУЛАГа не вернулись больше полутора миллионов человек.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

06. Жертвы ГУЛАГа использовались, как бесплатная рабсила. Но некоторые лагеря все равно были экономически неэффективны. На каждого зека полагалась дневная норма в 2000 калорий. Заключенные недоедали и, как следствие, их показатели за смену были ниже, чем у вольнонаемных рабочих.

После смерти Сталина половина заключенных Союза попала под амнистию. Система ГАЛАГа начала сворачиваться и постепенно прекратила свое существование.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

07. Заключенные, работавшие на прииске «Днепровский», трудились в две смены – ночные и дневные. Без выходных. По 12 часов. Дневной паек выглядел скупо – 300 граммов хлеба, немного овсяной каши и черпак жиденького супа.

Условия труда были тяжелыми и многие попадали в санчасть. Кто-то получал травмы на производстве, кто-то умирал от желтухи и цинги без нужных лекарств. Вот что вспоминал в своих рассказах об этом писатель Семен Виленский, который провел на прииске «Днепровский» пять лет:

«Заключенным нашего лагеря повезло потому, что заведовала медицинской частью жена начальника лагеря, майора Федько, а она была женщина добрая. Сам же майор был фантазер, идеалист и пьяница. Летчик, после войны в Германии проштрафился и, уж не знаю, как это получилось, оказался на Колыме начальником большого лагеря.

Рассказывали, что его жена в 1955 году встретила на Колыме своего первого мужа, отбывавшего там в лагере срок, и бросила моего бывшего начальника. Говорили даже, что она специально приехала с Федько на Колыму, чтобы быть недалеко от человека, которого любила. Как бы то ни было, но в то время ее присутствие в лагере спасло жизнь многим».

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

08. Лагерь был интернациональным. В нем сидели русские, венгры, японцы, прибалты, греки, финны, украинцы и сербы. Общались на русском языке, который учили в зоне.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

09. Небольшое отступление, связанное с локальной гордостью. Платформу сделало предприятие «УралСпецТранс», базирующееся в городе Миасс, что в Челябинской области.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

10. alexcheban сделал отличные кадры из кабины грузовика.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

11. Говорят, на Колыме есть и другие хорошо сохранившиеся лагеря, до которых можно добраться лишь на вертолете.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

12. Неподалеку от зоны жили геологи. Они делали свои прогнозы на участки, которые необходимо разрабатывать, но время от времени попадали впросак. При этом бывало так, что сами заключенные случайно натыкались на богатые места.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

13. Рудник «Днепровский» неплохо сохранился. Остались фундаменты домов, останки дробильной фабрики, фонари, колючая проволока, которой был опоясан лагерь. Я, кстати, наткнулся на нее и порвал ботинок.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

14. Мой квадрокоптер «увидел» мрачную картинку, которую создавали серые облака и снег. Наша компания – я, vasneverov И nasedkin – немного диссонировала с окружающей действительностью.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

Кстати, если вы не видели мой ролик, то обязательно посмотрите. Душевно получилось:

И на всякий случай, просто ссылки: Vimeo: https://vimeo.com/108819596, и YouTube: http://www.youtube.com/watch?v=6DvCIGvtpjk

15. Из рассказа Виленского можно сделать вывод, что были на руднике и те, кто получал послабление от тюремного начальства. Они попадали в 30-ю бригаду.

«Здесь был очень пестрый народ, в основном люди, оказавшие начальству какие-либо услуги. Были художники, которые в свободное от работы время рисовали «Трех богатырей» для офицеров и надзирателей. Гуцулы, делавшие очень красивые табакерки, мундштуки с инкрустацией из перламутровых пуговиц. Люди из Прибалтики, получавшие от своих родных деньги. Заключенные в ту пору денег не получали. Деньги, которые находили в посылках, или просто отбирали, делая вид, что их в посылках не было, либо, если это происходило при начальстве, записывали на лицевой счет заключенного. Деньги оказывались и в консервных банках, и в колбасах. За эти деньги тоже зачисляли в 30-ю бригаду. Но больше здесь было просто осведомителей».

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

16. Пили на Колыме особенный чай. О том, как его готовили я прочитал в воспоминаниях Семена Виленского:

«Заключенные брали закопченную банку из-под консервов, высыпали туда пачку чая и кипятили на костре. Как только чай к верху поднимется («посмотреть, какой дурак его варит»), значит «чифир» готов. Это первак. Остающуюся гущу снова заливают водой и кипятят. Это уже вторяк, дальше третяк… Когда же при кипячении вода уже не закрашивается, ее сливают, а оставшуюся чайную гущу – «эфеля» – едят доходяги».

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

17. На руднике стабильно добывали больше сотни тонн олова в год. Иногда после изнурительной смены людей посылали на дополнительные работы. «Отказников» могли запросто отправить в БУР (барак усиленного режима), которым командовал бывший начальник полиции в оккупированном немцами городе. Бывшие заключенные вспоминали, что попавшие в БУР – долго не жили.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

18. Колыма воспета в песнях. Ее называли краем, где зима растягивается на 8 месяцев, где закон – тайга, а прокурор – медведь. Где до Бога высоко, а до Москвы – далеко.

Некоторые начальники старались облегчить жизнь заключенных, пытаясь отвлечь их от жутких будней. Кто-то строил просторные бани-прачечные, кто-то организовывал кружки самодеятельности, которые давали концерты.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

19. Перемены на руднике начались уже после смерти Сталина. С окон сняли решетки, бараки перестали запирать, зеков начали нормально кормить, и на зоне даже появились пончики. Со временем рудник законсервировали, а всех заключенных перевезли в другие места.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

20. От «Днепровского» остались лишь следы былого кошмара. Они спрятаны в воспоминаниях его узников и покосившихся деревянных строениях. И, знаете, их обязательно нужно сохранить. Чтобы страшные страницы ГУЛАГа не повторились вновь.

Рудник «Днепровский», Колыма, Магаданская область

Почта для связи со мной: balakirev@me.com

November 17, 2014 Posted by | Vēsture | Leave a comment

Par Vēsturnieku komisijas apstiprināšanu

Valsts prezidenta paziņojums Nr.18

Rīgā 2014.gada 11.novembrī

Par Vēsturnieku komisijas apstiprināšanu

Ņemot vērā nepieciešamību nodrošināt Latvijas 20.gadsimta vēstures aktuālu jautājumu pētniecību un izskaidrošanu sabiedrībai, paziņoju par Vēsturnieku komisijas apstiprināšanu šādā sastāvā:

1. Komisijas priekšsēdētājs:

 

Inesis Feldmanis Dr.habil.hist., Latvijas Zinātņu akadēmijas īstenais loceklis, Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes Rietumeiropas un Amerikas Jauno un jaunāko laiku vēstures katedras vadītājs, profesors

2. Komisijas locekļi no Latvijas:

 

2.1. Ilgvars Butulis Dr.hist., Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes profesors;
2.2. Aivars Stranga Dr.habil.hist., Latvijas Zinātņu akadēmijas īstenais loceklis, Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes Latvijas un Austrumeiropas vēstures katedras vadītājs, profesors;
2.3. Ēriks Jēkabsons Dr.hist., Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes asociētais profesors;
2.4. Valters Nollendorfs Ph.D., Latvijas Okupācijas muzeja ārlietu direktors, profesors emeritus, Latvijas Zinātņu akadēmijas ārzemju loceklis;
2.5. Daina Bleiere Dr.hist., Rīgas Stradiņa Universitātes Eiropas studiju fakultātes Politikas zinātnes katedras docente, Latvijas Universitātes Latvijas Vēstures institūta vadošā pētniece;
2.6. Marģeris Vestermanis Latvijas Zinātņu akadēmijas Dr.hist.h.c, Muzeja “Ebreji Latvijā” kurators;
2.7. Kārlis Kangeris Dr.hist., Latvijas vēstures institūta pētnieks;
2.8. Antonijs Zunda Dr.habil.hist., Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes profesors;
2.9. Uldis Neiburgs Dr.hist., Latvijas Okupācijas muzeja vēsturnieks;
2.10. Aleksandrs Ivanovs Dr.hist., Daugavpils Universitātes profesors;
2.11. Valters Ščerbinskis Dr.hist., Rīgas Stradiņa Universitātes Eiropas studiju fakultātes docents;
2.12. Ainārs Lerhis Dr.hist., Latvijas Universitātes Latvijas Vēstures institūta vadošais pētnieks;
2.13. Mārtiņš Mintaurs Dr.hist., Latvijas Universitātes Vēstures un filozofijas fakultātes docents.

3. Komisijas locekļi no ārvalstīm:

 

3.1. Ervīns Oberlenders (Vācija) – Dr. phil., Dr.h.c., Latvijas Zinātņu akadēmijas ārzemju loceklis, profesors emeritus;
3.2. Joahims Taubers (Vācija) – PDDr., Hamburgas Universitātes Ziemeļaustrumeiropas vācu kultūras un vēstures institūta direktors;
3.3. Deivids Smits (Lielbritānija) – Ph.D., Glāzgovas Universitātes profesors;
3.4. Ēro Medijainens (Igaunija) – Ph.D., Tartu universitātes profesors;
3.5. Zenons Butkus (Lietuva) – Ph.D., Viļņas Universitātes profesors;
3.6. Arons Šneijers (Izraēla) – Ph.D., Institūta “Yad Vashem” vadošais pētnieks.

4. Atzīt par spēku zaudējušu Valsts prezidenta 2011.gada 23.augusta paziņojumu Nr.5.

Valsts prezidents Andris Bērziņš

 

November 12, 2014 Posted by | Vēsture | 1 Comment

Valsts Drošības komitejas arhīva mantojums Latvijā

Kamēr Saeimā notiek diskusijas par tā dēvētajiem čekas maisiem, vēsturnieks atklāj, kas īsti šajā atstātajā mantojumā atrodas un kas pētniekiem būtu jāatklāj sabiedrībai
Vdk_k_pnes_ieva___ka-media_large
Kāpnes uz “stūra mājas” pagrabiem. Foto: Ieva Čīka, LETA

Ainārs Bambals 23.aprīlis 2014

Rakstu par Valsts drošības komitejas (VDK) arhīva mantojumu pamudināja uzrakstīt vairāki apstākļi. Sabiedrības aizvien nerimstošā interese par bijušās Latvijas PSR VDK dokumentiem, ko uztur masu mediji, tāpat nepieciešamība objektīvi izvērtēt padomju represīvā režīma darbību kopumā, tai skaitā arī VDK.

Nepretendējot uz patiesību pēdējā instancē par VDK arhīva dokumentārā mantojuma jautājumu, bet kā darbinieks, kas ikdienā strādā ar vienu no bijušās Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu sastāvdaļām, kas nonākusi glabāšanā Latvijas Valsts arhīvā, gribētu izteikt savu viedokli VDK arhīva dokumentu jautājumā.

Represīvo režīmu arhīvu nozīme

XX gadsimta 80. – 90.gadu mija Centrālās un Austrumeiropas valstīs, kas pēc Otrā pasaules kara bija PSRS satelītvalstis, iezīmējās ar strauju šo valstu represīvo režīmu sabrukumu. Baltijas valstīs, tai skaitā Latvijā, padomju okupācijas režīma sabrukums notika ļoti strauji, tā atguva savu valstisko neatkarību un iespēju veidot jaunu, demokrātijai atvērtu sabiedrību.

Padomju okupācijas laika ideoloģija nepieļāva domas brīvību, politisko un ekonomisko neatkarību. Tās sekas jūtam vēl šodien. No šī aspekta ir ļoti svarīgi izvērtēt padomju okupācijas režīma darbību.

Mainoties politiskajai varai Latvijā, aktualizējās arī bijušā padomju represīvā režīma arhīvu jautājums. Kā zināms, represīvie režīmi ir izplatījušies kopš modernās valsts sākumiem. Pasaules arhīvos ir dokumenti, kas to apliecina. Izņēmums nav arī bijušās PSRS represīvā režīma arhīvi.

Kā norāda autoritatīvs starptautiskais arhīvu eksperts spānis Antonio Gonsaless Kvintana, “arhīvi, kas bija būtiski represīvo darbību veikšanai, jaunajās politiskajās iekārtās (kas garantē brīvību un pienākumus, ko nosaka Vispārējā Cilvēktiesību deklarācija) pārvēršas par nozīmīgu līdzekli jaunu sociālo attiecību dibināšanā”.

Latvijas situācijā laikā, kad notiek pāreja no padomju totalitārās varas sistēmas uz demokrātisku sabiedrību, bijušo padomju represīvā režīma arhīvu (piemēram, Latvijas Komunistiskās partijas, Valsts drošības komitejas, Iekšlietu ministrijas) izvērtēšana XX gs. deviņdesmitajos gados bija kļuvusi par nozīmīgu soli jauna tipa demokrātiskas sabiedrības veidošanā.

90.gadu vidū pēc šo arhīvu atvēršanas cilvēkiem radās iespēja pašiem iepazīt represīvā režīma darbības mehānismu, informācijas vākšanas un uzkrāšanas metodes. Bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentos uzkrātā informācija par iedzīvotājiem ir visai apjomīga, tomēr vienlaikus jāatzīst, ka šīs informācijas ticamība un autentiskums vēl ir pārbaudāma lieta.

No vienas puses, pirmkārt, visās valstīs, kas pārdzīvojušas politisko represiju periodus, ir vērojama interese par bijušo represīvo režīmu arhīviem. Otrkārt, jaunajās demokrātiskajās valstīs (Latvijā, Lietuvā, Igaunijā, Polijā, Slovēnijā, Slovākijā, Horvātijā, Čehijā, Ungārijā, Bulgārijā, Vācijā (VDR „Stasi” arhīvi) u.c. bijušo represīvo režīmu arhīvu dokumenti un tajos esošā informācija ir ļoti svarīga arī individuālo tiesību jomā (pilsoņu sociāli tiesiskā reabilitācija, kompensāciju, pensiju piešķiršana, īpašuma atgūšana un citi aspekti.).

Treškārt, būtiska ir pašas sabiedrības attieksme pret bijušo represīvo režīmu arhīviem, pret savu vēsturi, kuras drūmie pagātnes liecinieki ir arhīvu dokumenti. Šo arhīvu dokumentārā mantojuma izvērtēšanai pēdējo 20 gadu laikā veltītas vairākas starptautiskas konferences Baltijas un Austrumeiropas valstīs, arī Krievijā.

No otras puses, Latvijā MP VDK arhīva dokumentu izmantošana vēstures pētniekiem joprojām ir svarīga Latvijas vēstures aktuālo problēmu (padomju varas represijas pret Latvijas iedzīvotājiem un padomju represīvā režīma darbība; kolaborācijas jautājums; nacionālā pretošanās kustība abiem totalitārajiem (padomju un vācu) režīmiem), holokausta un citu tēmu izpētē. Latvijas Vēsturnieku komisija savus pētījumus, kas tagad apkopoti 28 sējumos, lielā mērā ir balstījusi uz bijušās LPSR VDK arhīva dokumentu izpēti.

Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumenti kā vēstures avots (apliecinātājs) šajā gadījumā iegūst prioritāru nozīmi, ir vitāli svarīgs faktors Latvijas vēstures tēmu izpētē. Vēstures pētniekiem te vēl daudz darāmā.

Runājot par Latvijas PSR MP VDK atstāto arhīva dokumentāro mantojumu, manuprāt, apzīmējums “VDK arhīvu mantojums” ir precīzāks tajā aspektā, ka pēc PSRS sabrukuma un PSRS MP VDK republikānisko struktūru likvidēšanas Baltijas valstīs, šo valstu civilie arhīvi glabāšanā pārņēma tikai daļu no bijušo VDK arhīvu (10. daļas) dokumentiem.

Citai daļai VDK dokumentu tika noteikti izmantošanas ierobežojumi vai dokumenti tika nodoti šo valstu īpašajos arhīvos. Savukārt liela, apjoma ziņā patlaban pat grūti konstatējama daļa dokumentu tika aizvesta uz VDK speciālajiem arhīviem Krievijā.

Nenoliedzami, pašreizējā situācijā bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentiem piemīt gan juridiskā, gan evidences (pierādījuma), gan fiskālā vērtība (īpašuma, mantas kompensācijas) un kā tādi tie tagad vēl aizvien tiek izmantoti gan pilsoņu sociāli tiesiskajā reabilitācijā, gan represiju vaininieku saukšanā pie atbildības, gan vēstures pētījumos.

Par Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu

1991.gada augusta beigās Latvijas Republikas Augstākā Padome pieņēma vairākus likumdošanas aktus, kas atzina Latvijas Komunistiskās partijas darbību par antikonstitucionālu, un lēmumu par PSRS drošības iestāžu darbības izbeigšanu Latvijas Republikā.

Augstākā Padome pieņēma lēmumu abu augšminēto iestāžu arhīvus nodot valsts arhīviem. Tā laika Latvijas Valsts arhīvs (LVA) bijušās LKP dokumentus, vēlāk arī Partijas arhīva dokumentus par laika posmu līdz 1987.gadam (iztrūkst LKP pēdējo gadu dokumenti) saņēma diezgan pilnīgā veidā, bet sliktāka situācija dokumentu pārņemšanā bija ar Latvijas PSR Valsts drošības komitejas dokumentiem (LVA nav nodoti VDK lietvedības dokumenti, pavēles utt.).

Šīs komitejas “vēsturiskā arhīva” (nosacīts apzīmējums – aut.) lielākā daļa nonāca Valsts arhīvā, bet pārējie, tajā skaitā lietvedības un operatīvās darbības dokumenti – citās institūcijās.

Kā vairākus gadus vēlāk atzina LVA direktore D.Kļaviņa, “1991.gadā pieņemtais lēmums bija kļūdains, jo tā laika atbildīgās personas neveica precīzu uzskaitījumu, ko, cik un kāda iestāde pārņēma…”

Turklāt “Likums par arhīviem” tika pieņemts 1991.gada 26.martā, bet bijušās Latvijas KP un VDK dokumenti Valsts arhīva pārziņā nonāca 1991.gada rudenī. Līdz ar to šajā likumā nebija ietvertas normas, kas noteiktu šo arhīvu izmantošanu un aizsargātu trešo personu intereses un tiesības. Patlaban daļēji šo personu intereses aizsargā Fizisko personu datu aizsardzības likums, bet VDK dokumentu izmantošanu reglamentē virkne citu normatīvo aktu.

1991.gada rudenī Valsts drošības komiteja Latvijā tika izformēta. Bijušās VDK dokumentu un citu materiālu pārņemšanu Latvijas īpašumā uzdeva Ministru Padomei, kura šim nolūkam izveidoja īpašu komisiju, un tā pēc saviem ieskatiem, nevis saskaņā ar “Likumu par arhīviem” pieņēma lēmumus par šo dokumentu turpmāko likteni.

Kā liecina SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centra vadītājs Indulis Zālīte, “atsevišķi tika pārņemti operatīva rakstura materiāli – operatīvo uzskaišu un aģentūras materiāli, kas tika nodoti Totalitārisma seku dokumentēšanas centra rīcībā”.

Turklāt liela daļa operatīvās dokumentācijas un arhīvu materiālu tika aizvesti uz Krievijas Federāciju jau sākot ar 80.gadu beigām, bet palikušais VDK dokumentu apjoms laikā līdz 90.gadu vidum sadalījās starp vairākām valsts institūcijām: Latvijas Valsts arhīvu, Policijas akadēmiju, Iekšlietu ministrijas Drošības policiju un Totalitārisma seku dokumentēšanas centru.

Tādējādi jāsecina, ka 1991.gadā Latvijā, likvidējot Latvijas PSR VDK un pārņemot šīs institūcijas dokumentus, netika ievērots viens no svarīgākajiem starptautiskajiem arhīvniecības principiem, proti, provenances princips – viens no arhīvu darbības pamatprincipiem, kas nosaka, ka vienas izcelsmes dokumenti tiktu saglabāti vienkopus. Plašākā nozīmē ietver sevī arī reģistrācijas jeb dokumentu oriģinālās kārtības principu.

Ir jāatzīst, ka Latvijā atstātā VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu tagad ir grūti noteikt, problēma būtu jāpēta.

Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu mantojums

Runājot par Latvijas PSR MP VDK arhīva (10.daļas) dokumentu sastāvu, pēc visai ticamām, bet nepārbaudītām ziņām, pēc stāvokļa uz 1988.gada 31.decembri VDK (10.daļā) glabājās sekojoši dokumentu kompleksi:

Krimināllietu fonds (pamatfonds un izbeigto lietu fonds) un atbilstoša kartotēka, kā arī šo lietu reģistrācijas žurnāli; Filtrācijas lietu fonds un kartotēka, šo lietu reģistrācijas žurnāli; Latvijas PSR VDK lietvedības materiāli; Latvijas PSR VDK pensijā aizgājušo darbinieku personas lietas; Operatīvās uzskaites lietas; Profilakses materiāli un attiecīga kartotēka; Iznīcinātāju bataljonu kaujinieku personas lietas un šo lietu reģistrācijas žurnāli, kartotēka un pavēles par šo bataljonu personālsastāvu; Speciālo pārbaužu materiāli par personām, kas izbrauc uz ārzemēm; Speciālo pārbaužu lietas ar materiāliem; Speciālo pārbaužu materiāli par jauniesaucamajiem padomju armijas režīma daļās; Aģentu personas lietas; Aģentūras uzskaites kartotēka; Latvijas PSR VDK operatīvās uzskaites kartotēka; “Bandītisko formējumu” dalībnieku, “bandītu atbalstītāju” personas lietas un uzskaites kartotēka; No “bandītisko formējumu” uzbrukumiem cietušo personu uzskaites kartotēka.

Aptuveni līdzīga rakstura dokumentu grupas bija arī Lietuvas PSR VDK un Igaunijas PSR VDK arhīvos, lai gan šeit vērojamas atsevišķas nianses.

Latvijas PSR VDK arhīva (10.daļas) struktūra bija sekojoša:

vadība (2 darbinieki) – daļas priekšnieks un viņa vietnieks, kas pildīja vispārējus uzdevumus; sekretariāts (2-3 darbinieki) – veica slepenās lietvedības dokumentu pārvaldi, reģistrēja saņemtos un nosūtītos dokumentus, veica glabāšanā pieņemto lietu uzskaiti un saraksti ar institūcijām; grupa (4 darbinieki) – nodarbojās ar speciālo pārbaužu veikšanu; grupa (2 darbinieki) – nodarbojās ar speciālo pārbaužu veikšanu par jauniesaucamajiem padomju armijas režīma karaspēka daļās; grupa (3 darbinieki) – veica pārbaudes operatīvās uzskaites dokumentu un kartotēkas apkalpošanu; grupa (2 darbinieki) veica aģentūras uzskaites lietu un dokumentu reģistrāciju un kārtošanu; grupa (2 darbinieki) strādāja ar “profilakšu” materiāliem, kā arī veica dokumentu par iznīcinātāju bataljonu kaujiniekiem un cīņas pret nacionālo pagrīdi apstrādi; viens darbinieks nodrošināja krimināllietu fonda apkalpošanu.

Kopumā VDK arhīvā (10.daļā) 80.gadu beigās strādāja vidēji 18-22 darbinieki, 90.gadu sākumā – ap 30. Būtībā Latvijas PSR MP VDK arhīvs (10.daļa) rūpējās par Latvijas PSR VDK operatīvo vajadzību nodrošināšanu. VDK arhīva (10.daļas) darbu ar VDK dokumentiem reglamentēja virkne PSRS VDK normatīvo dokumentu.

Pēc VDK arhīva dokumentu mantojuma sadalīšanas starp Latvijas tiesībsargājošajām un valsts institūcijām, Latvijas Iekšlietu ministrijā atrodas: PSRS (LPSR) VDK vispārējās lietvedības un slepenās pavēles, rīkojumi, instrukcijas, mācību līdzekļi – 456 vienības; Policijas akadēmijā (tagad likvidēta) atradās Latvijas PSR VDK bibliotēka – ap 9000 vienībām.

SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centrā (TSDC) atrodas: 

operatīvās lietas – 411 sējumi, šo lietu uzskaites žurnāli – 102 vienības; operatīvās uzziņas kartotēka – 9199 kartiņas; aģentūras uzskaites kartotēka – par apmēram 6000 personām; aģentūras reģistrācijas žurnāli (1953-1987) – 53 vienības elektronisko skaitļojamo mašīnu diski un lentas – 130 vienības; VDK pavēļu reģistrācijas žurnāli (1953-1991) – 30 vienības; 5 aģentūras izstrādes žurnāli; 7 operatīvās meklēšanas žurnāli; 2 uzskaites-novērošanas lietu žurnāli; 3 operatīvās novērošanas lietu uzskaites žurnāli un citi – 35 vienības; Latvijas PSR VDK apmeklētāju uzskaites kartotēka (1988-1989) – 209 kartiņas; kartotēka par ārzemniekiem – 4174 kartiņas; kartotēka par ārzemniekiem, kas uzturējušies viesnīcās – 2647 kartiņas; operatīvo materiālu alfabētiskā kartotēka par atsevišķu ārzemju kuģu komandām (no 1971. gada) – 185 kartiņas; Liepājas pierobežas zonas iedzīvotāju, kas nokļuvuši VDK uzmanības lokā, kartotēka – 111 kartiņas; ārvalstu specdienestu XX gs. 20.-30.gadu (Krievijas, Lietuvas, Polijas, Latvijas u.c.) aģentu un aizdomās turēto personu uzskaite ar norādēm par arhīva un personas lietām – 2893 kartiņas; Jēkabpils apriņķa leģionāru, policistu, aizsargu, t.s. vācu spiegu, bandītu atbalstītāju (kas sodīti pēc KPFSR Kriminālkodeksa 58.panta) kartotēka – 2929 kartiņas; darba kartotēka par Otrā pasaules kara laika aģentiem (krievu, vācu u.c.) – 2158 kartiņas; VDK Informācijas analīzes daļas materiāli – instrukcijas, datu bāzes apraksti u.c. – 353 vienības; grāmatvedības dokumenti – aptuveni 90 vienības.

Latvijas Valsts arhīvs bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentus pieņēma vairākos posmos, sākot no 1991.gada septembra līdz 1992.gada augustam, kā arī vēlāk, laika posmā līdz 1997.gadam, saņemot nelielākus dokumentu kompleksus no LR Ģenerālprokuratūras un Iekšlietu ministrijas.

Latvijas nacionālā arhīva Latvijas valsts arhīvā pieņemto Latvijas PSR VDK (un tās priekšteču, tai skaitā Iekšlietu tautas komisariāta ) izcelsmes dokumentu klāsts ir šāds:

1821.fonds “PSRS pārbaudes-filtrācijas punktos un nometnēs ieslodzīto Latvijas iedzīvotāju personas lietas (1944-1952)”; 1.-2. apraksti – filtrācijas lietu pamatfonds un izbeigto filtrācijas lietu fonds, kā arī šo lietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 58436 lietas un attiecīga kartotēka; 1822.fonds “Latvijas PSR Valsts drošības ministrijas iznīcinātāju bataljoni (1944-1956 [1991])”. 1.-2. apr. – pavēles, uzskaites grāmatas un sarakstes dokumenti par Latvijas PSR VDM iznīcinātāju bataljonu personālsastāvu; Iznīcinātāju bataljonu kaujinieku komandējošā sastāva personas lietas, šo lietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 3082 lietas un kartotēka ar 44 000 kartītēm; 1825.fonds “Latvijas PSR VDK dokumentu kolekcija”, 1.-4. apr. – Latvijas PSR VDK saņemtie un speciālai pārbaudei paredzētie pilsoņu dokumenti (1961-1991); Nacionālo partizānu formējumu uzskaites grāmata, kartotēka (1944-1956) – ar 32 404 kartiņām; Latvijas PSR VDK apriņķu, pilsētu un rajonu slepenās lietvedības dokumentu uzskaites žurnāli, veidlapu paraugi (1940-1991); Latvijas PSR VDK rakstītie Vācu drošības policijas palīgvienības “Arāja komanda” dalībnieku uzskaites dokumenti (1952-1977), pavisam 504 lietas.

1846.fonds “Latvijā apglabāto vācu karagūstekņu kapu grāmatas (1945-1950)”. 1. apr. – lietvedības dokumenti – kopskaitā 31 lieta; 1847.fonds “PSRS Iekšlietu (Valsts drošības) ministrijas Iekšlietu karaspēka 5. strēlnieku divīzija (1944-1956)” – 1. apr. – lietvedības dokumenti – 16 lietas; 1894.fonds “1949. gada 25. martā no Latvijas izsūtīto iedzīvotāju personas lietas (1949-1954 [1992]) – 1.-4. apr. – izsūtīto personu uzskaites lietas; izsūtīšanai paredzēto iedzīvotāju saraksti; ešelonos Nr. 97320 – Nr. 97351; Nr. 97383 izsūtīto personu saraksti, izsūtīšanas lietu reģistrācijas žurnāli un attiecīgā kartotēka – kopā 13 358 lietas.

1986.fonds “Latvijas PSR VDK par sevišķi bīstamiem pretvalstiskiem noziegumiem apsūdzēto personu krimināllietas (1919-1991)” – 1.-4. apr. – krimināllietu pamatfonda krimināllietas, uzraudzības lietas, pārbaudes materiāli; izbeigtās krimināllietu fonda krimināllietas; krimināllietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 52 653 lietas un kartotēka ar 93 608 kartītēm; 1987.fonds “1941.gada 14.jūnijā no Latvijas izsūtīto iedzīvotāju personas lietas (1941-1956 [2000])” – 1. apr. – izsūtīto iedzīvotāju uzskaites un personas lietas – kopā 5165 lietas; 1994.fonds “1945.-1955. gadā no Latvijas izsūtīto vācu tautības iedzīvotāju, bezvalstnieku, reliģisko sektu dalībnieku un antisociālu elementu personas lietas (1945-1955 [2001])” – 1. apr. – izsūtīto iedzīvotāju personas lietas, – kopā 1239 lietas.

Tāds kopumā ir Latvijas PSR Valsts drošības arhīva dokumentu mantojums. Pārņemot bijušās VDK arhīva dokumentus, Valsts arhīva arhīvisti vadījās pēc viena no galvenajiem arhīvniecības principiem, proti, dokumentu oriģinālās kārtības principa. Raksturojot kopumā LVA esošo VDK dokumentu kompleksu, jāsecina, ka tas ir viena rakstura – proti, saistīts ar padomju represīvā režīma cilvēktiesību pārkāpumiem.

Daži secinājumi

Pirmkārt, Latvijā palikušā bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentu mantojuma pilnīgumu joprojām grūti noteikt, jo pārņemot dokumentus, netika ievērots provenances princips (dokumentus pārņēma Valsts arhīvs, LR Ģenerālprokuratūra, Iekšlietu ministrija, SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centrs) un līdz ar to bijušās VDK dokumenti ir sadrumstaloti nodalīti starp institūcijām, sarežģīti (bet ne neiespējami) noteikt kopsakarības un gūt viengabalainu priekšstatu par VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu. Tie ir zinātniski jāizvērtē.

Otrkārt, pārņemot VDK dokumentus, Latvijas likumdevējs nebija nodrošinājis pietiekamu likumdošanas normatīvo bāzi, kas līdz pat šodienai apgrūtina VDK arhīva dokumentu saglabāšanu, aprakstīšanu un izmantošanu.

Treškārt, uz Krieviju aizvesto VDK dokumentu sastāvs, saturs un apjoms nav zināms (joprojām pilnībā apzināts), un tas apgrūtina Latvijā atlikušo valsts drošības arhīvu dokumentu sastāvu pilnvērtīgi pētīt arī no avotpētniecības viedokļa un citiem aspektiem.

Ceturtkārt, Latvijā palikušo VDK dokumentu lielākā daļa izmantojama kā juridiskā pierādījuma dokumenti (VDK krimināllietas, filtrācijas lietas un citi dokumenti), ko arī valsts institūcijas izmanto atbilstoši Latvijas likumdošanai (arhīvi sniedz izziņas, tiesībsargājošās institūcijas pēta cilvēktiesību pārkāpumus un noziegumus pret cilvēci). Savukārt Latvijas nacionālās vēstures pētniecības iestādes izmanto VDK arhīva dokumentus vēsturiskās patiesības noskaidrošanā un aktuālo vēstures problēmu pētniecībā.

Piektkārt, avotpētniecības nolūkos svarīgi būtu salīdzināt Latvijas PSR VDK arhīva dokumentu sastāva un satura pilnīgumu ar Lietuvas un Igaunijas radniecīga veida dokumentiem (tas būtu atsevišķa raksta temats turpmākajam – aut.), jo VDK darbības principi šajās valstīs bija līdzīgi. Iespējams, tas sekmētu dziļāku situācijas izpratni un VDK dokumentu avotpētniecisko apriti.

Pēdējo vairāk nekā 20 gadu garumā Latvijas PSR Valsts drošības komitejas arhīva dokumenti jau ir kļuvuši par vērtīgu informācijas avotu, ko izmanto vēstures pētnieki. To apliecina Latvijas Vēsturnieku komisijas sagatavoto rakstu 28 sējumi, kas lielā mērā tapuši, pateicoties minēto VDK arhīva dokumentu izpētei.

Jācer, ka arī turpmāk šie dokumenti kļūs par vērtīgu izziņas avotu padomju totalitārā represīvā režīma noziedzīgās darbības pētniecībā Baltijas valstīs.

* Raksts pirmo reizi saīsinātā variantā bez atsaucēm publicēts LU žurnālā “Latvijas Vēsture” Nr.4(56), 2004.-61.-65.lpp.

Autors ir Dr.hist., Latvijas Nacionālā arhīva Latvijas Valsts arhīva Dokumentu aprakstīšanas daļas galvenais arhīvists

November 10, 2014 Posted by | arhīvi, Vēsture, čeka | 1 Comment

Atgadījums ar vārda brīvību pie zilās Donavas

Oktobrī Budapeštā noticis nacionālistu un tradicionālistu kongress “Eiropas nākotne”. Iniciators – The National Policy Institute (ASV) vadītājs Ričards Spensers (Richard Spencer), delegāti no Zviedrijas, Vācijas, Austrijas, Holandes, Beļģijas, Dānijas, Šveices, Austrālijas, Slovākijas, Lielbritānijas, Īrijas, Horvatijas, ASV, Spānijas, Kanādas, (Die Welt min arī Latviju), pat no Meksikas un Japānas, arī tādas pazīstamas personas kā Philippe Vardon (Francija), Markus Willinger (Vācija), Jared Taylor (ASV), Tomislav Sunic (Horvātija).

Jau maijā izziņoja pierakstīšanos, un šī ziņa labējo aprindās tika uzņemta ar sajūsmu: “Par kongresa norises vietu izvēlēta Ungārija, pateicoties Jobbik stingrajai pārliecībai. Te nav runa par ungāru šovinismu, bet gan par Eiropas identitāti, tradicionālismu un far right (labējo) intelektuālo sadarbību balto cilvēku pasaulē. Šeit nebūs vietas nedz primitīviem rasistiem, nedz šovinistiem, nedz liberāļiem”.

Vai nu uzmanības pievēršanas, vai kādu citu iemeslu pēc, nolasīt referātu par savu “ceturto teoriju” uzaicināts ir arī tas pustrakais Kremļa ideologs Aleksandrs Dugins. Daži gan par to ir neizpratnē, uzskata, ka tā ir provokācija un raksta, ka uzaicināt viņu ir tas pats, kas “uzaicināt sātanu uz svētdienas skolu”. Tad nu gan ir jābrauc – piedzīvojumi garantēti. Būs iespēja vai nu preses konferencē vai kā citādi viņam pavaicāt – kāpēc gan viņš neaizbāž muti Baltijas nekrievu nīdējiem rašistiem. Viņš ar savu lielo ietekmi Kremlī to varētu bez īpašām pūlēm panākt un tādējādi iegūt simpātijas no tiem daudzajiem baltiešiem, kas jūtas nomākti un apdraudēti no ekspansīvās Rietumu kultūrmarksistiskās ideoloģijas.

Atbilde varētu būt interesanta, jo Dugins Rietumos lieto pavisam citādu retoriku nekā Maskavā, kur viņš aicina asiņaini izrēķināties ar nolādētajiem ukraiņu fašistiem, turpretī kādā nesenā intervijā Helsinkos viņš pret visiem, arī baltiešiem, rādās tāds mīļš un pieglaimīgs, nu pavisam cits cilvēks. Tad tiks iegūta iespēja čakarēt mūsmāju rašistiskos baltiešu nīdējus, sarunās ar šiem izmetot maģisko un to bruņas caursitošo frāzi “мне это сам Александр Гельевич лично говорил” (man to pats Aleksandrs Geļjevičs personīgi sacīja). Rašisti ar Putinam pietuvinātiem nemēdz diskutēt, viņiem bez ierunām visam jāpiekrīt.

Budapešta ir viena no skaistākajām pilsētām Eiropā. Arī latvieši to ir iemīlējuši, pat tie, kas nekad tur nav bijuši. Caur Imanta Kalniņa Liliomu. Es atrodu Lilioma ielu un izstaigāju to no sākuma līdz galam galvā skanošo Lilioma melodiju fonā.

Bet nu viena no Lilioma dziesmām pārvērtusies skarbā realitātē. Aiz šlipsēm ķer un vestēm, un spundē tik aiz restēm. Lilioma ielas interneta zonā izlasu jaunākās ziņas: kongress atzīts par tādu, kas pauž rasismu, un aizliegts, 30 dalībnieku jau arestēti, Ričards Spensers tiek deportēts, un viņam liegta Šengenas vīza uz trim gadiem.

Arī tu, Orban? Ungārija taču tika izvēlēta par kongresa norises vietu tāpēc, ka tā ir valsts, kas visvairāk oponē Eiropas Savienībai un ir vismazāk paklausīga tai. Kāda ļoti stipra roka spējusi salocīt pašu Orbanu. Vai nu tas, ka pēc dažām dienām parlamenta vēlēšanas, vai apstāklis, ka pašlaik ungāriem noris svarīgas sarunas ar amerikāņiem, milzīgais Eiropas kreiso liberāļu spiediens, lai nepieļautu šādu ideoloģiski naidīgu pasākumu, – kas nu to lai zina, kādā pozīcijā Orbans sevi apzinājies šajā spēlē, kas sarežģīta kā šahs. Jobbik, Eiropas nacionālistu tuvākais sabiedrotais Ungārijā, arī kaut kur notinies un izzudis no redzesloka.

Kongress, lai arī iztrenkāts, tomēr ir noticis. Lai arī konspiratīvi un slepenās vietās. Jared Taylor saka runu (http://goo.gl/lQnylB), kurā nav nekādas nacistiskas vai citām rasēm un tautām uzbrūkošas iezīmes, par ko kreisie apsūdz labējos, ir tikai aizstāvēšanās pret Eiropas pamattautu atšķaidīšanu un iznīcināšanu, pielietojot mērķtiecīgu imigrācijas politiku.

Dugins kongresam atsūtījis video ar vairāk nekā stundu ilgu, garlaicīgu referātu, kuru viņš lasa bez ierastās harismas un tik klamzīgā angļu valodā, ka komentos smej – klausītāju izklīdināšanai nebija vajadzīga policija – to būtu sekmīgi paveicis Dugins.

Īsos vārdos uzrakstu par notikušo draugiem Latvijā. Saņemu atbildi: “Spēcīgākais arguments pret ES. Tātad kongress ir izdevies! Nekas, represētā statusu iegūsi citreiz.”

Kurā valstī kongress notiks nākamgad? Vai tiešām Eiropas kreiso hegemonijas dēļ to nāksies rīkot Minskā?

***

Ungārijā komunistu vara savu politisko policiju iemitināja namā Andrássy bulvārī 60 un to pārvērta par reālu šausmu namu.

Muzeju Terror Háza  uzskata par visiespaidīgāko šāda veida muzeju pasaulē. Pieci virszemes plus divi pagraba stāvi, un šausmas te dveš no katras vietas. Ungāru nacionālistus un tos, kas nesamierinājās ar režīmu, gaidīja ceļš uz šejieni.

Pratināšanas notika pēc padomju parauga – nakts laikā. Apcietinātiem dienā netika ļauts gulēt. Komunisti praktizēja dažādus spīdzināšanas veidus. Stundām ilgi ieslodzītiem nācās stāvēt ar horizontāli izstieptām rokām. Ik dienas apsargi sita ieslodzītos ar gumijas nūjām. Tika izmantots elektrošoks, dedzināšana ar cigaretēm, un lietotas knaibles.

Ieslodzītie nevarēja mainīt savu apakšveļu, un mazgāties viņiem tika ļauts tikai 30 sekundes. Viņiem nebija ne ziepes, ne tualetes papīra, ne zobu sukas. Ieslodzītie nekad nesaņēma segas un nemainīja drēbes. Bija jāguļ uz slapjiem dēļiem vai uz grīdas. Viņi ēda reizi dienā – zupa un 150 gramu maizes, pavisam kopā 490 kaloriju.

Tie, kurus nenotiesāja uz nāvi (nāvessods bieži bija pakāršana) un kas, izcietuši aukstumu, pastāvīgo miega trūkumu, kā arī fizisko un psiholoģisko spīdzināšanu, palika dzīvi, tika aizvesti uz cietumiem, kur pret viņiem bija tāda pat attieksme. Gluži kā viduslaikos dažus no viņiem saslēdza ķēdēs, pie kājām pievienojot 18kg dzelzs bumbu. Viņi gandrīz nemaz nesaņēma medicīnisko palīdzību vai zāles. Vismazākā pārkāpuma dēļ viņus pakļāva bargiem sodiem.

Kādā telpā izveidota galerija ar daudzajiem šī terora īstenotājiem no augstākā un vidējā ranga – viņu fotoattēli, viņu darbības laiks un pastrādātie noziegumi. No šīm ģīmetnēm nāk kaut kāda baisa aura.

Tāda pat aura staro no tā saucamajiem antifašistiem, kas ielenkuši muzeja ēku un skaļruņos kliedz – nepieļausim Budapeštā rasistu sanāksmi. Var iztēloties, ar kādu ļaunu prieku šie komunistu fiziskie un idejiskie pēcteči kongresa dalībniekus nacionālistus sabāztu terora mājas pagrabos un vestu uz karātavām.

Vairāku desmitu policistu vienība un restoti arestantu automobiļi šeit ir nevis viņu aizstāvībai, bet gan rasistu izķeršanai. Nu pašam ir jāizliekas par antifašistu, jāiet bļāvējiem klāt un jāuzzina, kas te notiek. Muzejā esot iegājuši četri rasisti, un it kā nākšot šurp vēl daži.

Pienāk viņu priekšniecība un sāk iztaujāt – kas es tāds, ko te fotografējot, nu nākas muļķīgi smaidot tēlot pastulbu travel writer (ceļojumu aprakstnieku), kam politika sveša, kas pārstāv kādu glancētu tūrisma firmas žurnālu, jā, un ko jūs domājat par tūrisma industrijas perspektīvām Ungārijā? Seko skatiens, ko vislabāk varētu apzīmēt ar krievu frāzi “da pošol on na*uj“. Forši, mani ciet neņems – kruķi domā, ka esmu no tās antifašistu varzas, un nepievērš nekādu uzmanību. Tos četrus rasistus jau aizturējuši, pēta viņu dokumentus un pratina.

Ir grūti aptvert, kāds milzīgs pasaules mēroga skandāls izceltos, ja kādā Eiropas valstī aizliegtu kādu kreiso liberāļu saietu.

Ja marksisma ideoloģijas valstī – Padomju Savienībā kāds iedrošinājās protestēt pret miljona Krievijas kolonistu iepludināšanu Baltijā, to iesēdināja pēc Kriminālkodeksa 65. panta. Ja mūsdienu neomarksisma ideoloģijas pārņemtajā Eiropas Savienībā kāds protestēs pret multikulturālismu un kolonistu iepludināšanu, tas tiks apsūdzēts rasismā un arī iespundēts. Marksistiskais totalitārisms joprojām dzīvāks par dzīvu.

November 9, 2014 Posted by | komunisms, piemiņas vietas, totalitārisms | Leave a comment

Kara laikā rakstīta vēstule vīram

Kur Tu esi šonakt?
Kara laikā rakstīta vēstule vīram

God. redakcija! No maniem 94 gadu atmiņu krājumiem šīs ir spilgtākās, kuras ik gadu atkārtojas. Ceru, ka jūsu lasītāju vidū arī vēl ir šī tālā 1944. gada bēgļu ceļa braucēji. Lai visi sveicināti!

Anna Kļaviņš Francijā

***
Lietus, melna tumsa un nāve visapkārt. Bet kaut kur Tu esi, Tu vēl dzīvo. Es zinu, es jūtu to. Kā gribētos Tev palīdzēt kaut kājas noaut, bet man nav pat Tavas adreses šai vēstulei, ir palikušas vienīgi lūgšanas labajam dzīvības Dievam.

Tagad stāstīšu Tev tālāk. Mēs esam tikuši jau līdz Paplakai. Te ir labs saimnieks un mēs atpūšamies veselas trīs dienas. Bet bēgļi brauc. Rucavas ceļš esot vēl brīvs, tad cauri Lietuvai uz Vāciju, ar visiem lopiem. Kavēšanās nav. Durvis verot, radiofonā ieskanas pazīstama balss – Tālis Matīss dzied “Latgale mīļā, dzimtene mana”. Gandrīz ar varu jāvalda asaras. Bet vajag izturēt, vajag būt stiprai! Jo es taču gribu Tev aizvest mūsu meitenīti. Es gribu, lai mums kādreiz sāktos jauna dzīve un lai tad manas mazdūšības un nespēka dēļ Tev nav jāatgriežas vienam. Nezinu, kur rodas spēks un izturība, ticība un liela paļāvība.

Daudzi brauc pa šo Rucavas ceļu, daudz bēgļu, daudz karavīru. Tikai sirds sāk kļūt nemierīga. Vai tādēļ, ka tuvojamies savas zemes robežai?

Viss izskatās bēdīgs, pelēcīgs un drūms, tikai meži vareni un krāšņi. Tikko esam apmetušies nakts atpūtai kādā mežmalā, sākās uzlidojums Liepājai. Tā ir nāves rotaļa pār pusi debess juma. Zemāk un augstāk lido, riņķo un mijas zilas, zaļas, baltas un sarkanas zvaigznes. Brīžiem uz leju nostiepjas baltas svītras. Vai tās ir krītošās, iznīcinātās lidmašīnas? Liekas, ka līdz ar baigo dunoņu visapkārt plūst nāves un iznīcības dvaša.

Pret rītu sākam braukt. Esmu tikai mazliet nosnaudusies uz Mīcei priekšā noliktā siena klēpja, turpat uz lielceļa. Meži, biezi meži, aiz tiem Rucava. Līdz robežai vairs tikai 4 km. Vai tiešām pēc stundas šķirsimies no Latvijas? Ir tāds smagums, žēlums…

Pēkšņi visa kustība strauji sablīvējās. Mašīnas sāk braukt atpakaļ. “Zurūck!” sauc vācieši pa auto logiem. Krievi pārrāvuši ceļu tikai dažus kilometrus mums priekšā. Gāžas vezumi, mauro lopi, lūzt, vaimanā, daži nevar vienoties, ko darīt, bet nedaudzi, arī mēs, cik iespējams, ātri griežamies atpakaļ. Bet nu ir jāatbrīvojas no skriet nespējīgām govīm. Mirkli liekas, ka tas nebūs izdarāms. Zibenīgā atmiņā paslīd pagājušās dienas. Marga vēl bija maza telīte brūnu spīdīgu spalvu. Pārraugs teica, būšot laba piena devēja. Lāsei arvien patika pārvilkt ar savu aso mēli pār manu roku, kad sēdos slaukt. Un vai Modras lielajās acīs neatspoguļojās vai puse pasaules? Atstāt bez paldies, bez atvadu glāsta, kad jau trešo mēnesi viņās nākušas mums līdz, kā uzticamākie draugi, kā daļa no mājām? Pāri visai Latvijai.

Es sakožu zobus… Patriecu lopus pār grāvi mežā. Nabaga lopiņi īdēdami mēģina vēl skriet savējiem pakaļ. Tikai neskatīties! Nejust nekā!

Pirmo reizi izvelku no vezuma apakšas pātagu. Mīce nav pelnījusi, ka viņu sit. Zirgi saprot mūsu nemieru un bailes un skrien bez mudināšanas. Lidmašīnas…. Nav laika grāvī gulēt, varbūt neieraudzīs. Esam mežā tikai nedaudzi pajūgi. Atpakaļ Rucavā. Tā ir tukša, visas durvis vaļā. Karavīri steigā rauj nost telefona vadus, krauj automašīnās mantas. Mudina arī mūs steigties un naktsmājas ņemt tikai, aiz Bārtas tiltiem. Tas ir brauciens, kad liekas, ka mums seko kaut kas baigāks par nāvi. Metas tumšs, sāk smidzināt lietus. Braucēji ir kā apreibuši. Turu grožus vienā rokā, un ar otru cieši klēpi piespiesta bērna galviņa. Bērns guļ. Nav nekādu sakarīgu domu, tikai “uz priekšu”!

Spējš grūdiens mani apdullina. Kaut kas lūzt, plīst šķembas. Gluži blakus, ķēdēm žvadzot, padrāžas tērauda milzenis. Rati ripo tāpat, zirgs raujas uz priekšu panākt citus, bērns guļ. Kas te lūza? Līdz ar pilnīgu apziņas atgūšanu, es jau zinu – kāds ir ar mums, jo nāve pagāja garām.

“Mēģiniet tikt pāri tiltiem,” skan karavīru uzmudinājums. Rati ripo. Ik pēc brīža sasaucamies: vecaistēvs, māma, Tava māma, krustmāte, Intis, Anniņa un Pēterītis ar savu māti – esam visi.

Beidzot tilti klāt. Tumsā spīd uguntiņas. Tilti ir sagatavoti uzspridzināšanai. Tiekam laimīgi pāri. Tumsā var dzirdēt balsis. Lukturīša gaismā saskatu šķūni. Griežam no ceļa nost. Tur ir citi bēgļi. Zem jumta sabraukti vezumi ar visiem zirgiem. Vezumi ir augsti, stingri nosieti. Zirgi brangi, nenodzīti. Acīmredzot tie ir sava brauciena sākumā.

“Te ir aizņemts, aizveriet durvis!”
“Mēs nelūdzam pajumti mantām un zirgiem, lūdzam bērniem, kuru tēvi ir karā.”
“Te nav vairāk vietas!”
Kaut kas rūgts saceļas kaklā, mute grib vērties nelaipnam vārdam, bet it kā kāda balss čukst “Neteic, lai runā Cits!” Es aizveru durvis. Vai mēs vēl esam uz savas zemes?
Bērnus savā gādībā jau ir paņēmuši karavīri, un maza balstiņa prasa: “Vai tu tēti satiki? Viņam ar’ bija tāda pati cepure.”

Tu vari gan iedomāties, cik grūti ir tumsā novietot zirgus un vezumus! Govju vairs nav. Kur viņas tagad? Esmu nokritusi šķērsām pār nekultu kviešu kūlīšiem. Neganti spiež, bet pārgurums iet pāri spēkiem, nevaru piecelties, lai apgultos otrādi. Mirklī, līdz pārņem mierīgas paļāvības izjūta – kāds paliek nomodā.

Rītā izšķiršanās ir ātra. Uz Liepāju! Tad ar kuģi. Kad gaisma uzaususi, redzu, ka maniem ratiem sašķembāts pakaļējais stūris, neskarot riteņus. Zirgiem noberzti pleci. Bet līdz Liepājai jau izturēs.

Braucam atkal, pēdējo ceļa posmu savā zemē. Daži bēgļi vēl brauc uz Rucavas pusi. Neviens viņus neaptur, un nevienam viņi arī neklausa. Panākam vecu māmiņu. Ar prieku uzņemu viņu savos ratos. Gribas arī parunāt ar kādu vietējo. Tuvojamies taču svešai pilsētai, kur atkal vajadzēs meklēt pajumti, un sevišķi sāk mākt rūpes par zirgiem. Arī par iekļūšanu pilsētā klīst visdažādākās baumas, kuras arī šī māmiņa apstiprina. Viņa viena kā privātpersona nevarētu pilsētā iekļūt, ar mums reizē gan. Apsolu viņai zirgu, ar ko vakarā braukt atpakaļ uz Jūrmalciemu un ko paturēt par savu. Viņa ir ļoti priecīga un pateicīga. Desmitā kilometrā pirms Liepājas žandarmi nogriež no ceļa visas armijas mašīnas un karaspēka daļas. Mēs paliekam vieni. It kā mūsu nemaz nebūtu, it kā zirgu pakavi neklabētu un rati nerībētu, mēs pabraucam garām stingrajai sardzei. Mūsu pavadone izved pajūgu rindu pa gludākajām ielām līdz Siena tirgum. Tur ir pietiekami vietas visiem zirgiem, drusku siena un laipni cilvēki, kas atver durvis mums. Tikai mūsu pavadone pēkšņi ir pazudusi. Veltīgi viņu aizgaidāmies vakarā, veltīgi nākamajās dienās.

Kāda aptiekāra ģimenei atdodu mūsu Mīci. Viņi ir pieņēmuši kādu jaunu bēgli, kas pēc Jelgavas bombardēšanas spēj iet tikai ar kruķiem. Zirgs nu viņai noderētu, ja būtu vajadzība izbraukt no pilsētas.

Aptiekārs iedeva piecas pudeles spirta un dažādas zāles. Mīcei negaršo jūrmalas siens. Viņa stāv bēdīgi, nokārtu galvu. Vai viņa atceras mājas, kad mierīgi varēja strādāt Dreimanovas tīrumos? Iet tuvus un tālus ceļus, bet tiem vienmēr bija atceļš uz mājām? Vai viņa atceras vienu no pēdējiem rītiem savu māju pļavā, kad viņai priecīgi apkārt lēkāja naktī piedzimušais kumeliņš? Tu jau zini, tas piekusa pats pirmais un mēs viņu aprakām seklā dobītē, netālu no Drustiem. “Gaidi!” čukstu Mīcei ausī. Mēs iesim atpakaļ!”

Vai Tu vēl klausies? Es zinu, lai kur Tu esi, arī Tu šonakt neguli. Tu raugies uz to pusi, kas kļūst arvien sārtāka un kur ducināša–na neapklusL Tu raugies uz to pusi, jo tur palika mājas, un ne Tava mute, bet Tava sirds lūdz – kaut viņas paspētu, kaut varētu izbēgt Dievs, esi viņām žēlīgs.”

24. oktobra naktī kuģis “Lappland” izveda saujiņu Latvijas nākotnes – Liepājas zīdaiņu nama bērnus un arī mūsu četrus mazos.

Tava sieva

November 2, 2014 Posted by | 2. pasaules karš | Leave a comment

Staļinisti mūsdienu Krievijā

Video par to, kā mūsdienu staļinisti attiecas pret tiem, kas godina politiski represēto piemiņu. (Krievu val.)


Aptauja: puse Krievijas iedzīvotāju paredz padomju laika represiju atjaunošanu

Gandrīz puse Krievijas iedzīvotāju uzskata, ka valstī atkal varētu tikt izvērstas tādas pašas represijas pret politiskajiem disidentiem kā Padomju Savienības laikā, atsaucoties uz jaunākajiem sabiedriskās domas pētījuma datiem, ziņo interneta vietne “The Moscow Times”.Pētījuma, kuram dots nosaukums “Masu represijas Padomju Savienībā”, ietvaros tika skaidrots tas, kā sabiedrība raugās uz PSRS laikā izvērstajām represijām. Pētījums ticis publicēts vienlaikus ar Politisko represiju upuru piemiņas dienu, ko Krievijā atzīmē 30. oktobrī. Pētījuma dati liecina, ka 48 procenti aptaujāto paredz iespēju, ka viņu dzīves laikā atkal varētu tikt izvērstas politiskās represijas. 14 procenti cilvēku atzinuši, ka, viņuprāt, pastāv “augsta iespējamība”, ka represijas atkal varētu tikt ieviestas. Tikmēr 34 procenti Krievijas iedzīvotāju prāto, ka represīva režīma atjaunošanās ir “maz ticama”.Turklāt pētījumā noskaidrots, ka sabiedrības uzskati par Padomju Savienības laikā izvērstajām politiskajām represijām ir mainījušies. Ja vēl 2012. gada oktobrī padomijas diktatora Josifa Staļina izvērstās represijas par “attaisnojošām” dēvēja 12 procenti Krievijas iedzīvotāju, šogad šādu cilvēku skaits pieaudzis līdz 17 procentiem, raksta “The Moscow Times” interneta vietne. Turklāt par trīs procentiem (no 43 līdz 40 procentiem) samazinājies to Krievijas iedzīvotāju skaits, kuri uzskata, ka par represiju izvēršanu pagājušā gadsimta trīsdesmitajos gados vainīgs ir Staļins. Daļa sabiedrības ir pārliecināta, ka pie represijām vainojami Staļinam pietuvinātie cilvēki, kā arī Iekšlietu tautas komisariāts jeb NKVD.

October 31, 2014 Posted by | Vēsture | Leave a comment

Prauli, nevis baltie krusti

Foto no Jāņa Lapiņas personīgā arhīva

Rīgas Politiski represēto biedrības biedri ir sašutuši un neizpratnē par stāvokli, kādā pēc vairāk nekā 20 brīvas valsts pastāvēšanas gadiem atrodas Balto krustu kapu­lauks. Tie vairs nav baltie krusti, bet prauli.

Blakus atrodas prezidenta Alberta Kvieša, tālāk Jāņa Čakstes atdusas vieta. Ekskursiju grupas šai vietai tiek vestas garām – vienīgi, ja mums palūdz, tad mēs ar kauna sajūtu parādām šo drausmīgo skatu. Tad vēl nozāģēja kupraino ozolu, kas apskāva tēlnieka Jāņa Karlova kalto pieminekli. Ar kādu saudzību piemineklis tika likts! Ainavu arhitekte Marta Daugaviete pat aicināja: “Lai ne zariņa nenolauztu!” Ozoliņš bija visa kapulauka lepnums. Arhitekts Laimonis Šmits vadīja krustu sagatavošanu. Viņš toreiz sacīja, ka krusti turēsies uz galvošanu.

Vērsāmies pie Rīgas Pieminekļu aģentūras direktora Gunta Gailīša – viņš atbild tikai par pieminekļiem. Devāmies pie Kapsētu pārvaldes priekšnieka Upīša kunga, tad pie vietnieka Igora Svincicka kunga. Ļoti atsaucīgs. Esot iepazinies ar drausmīgo stāvokli Balto krustu kapulaukā un jau iedalīta nauda budžetā, lai jau pavasarī ķertos pie darba.

Darbi tiks veikti maijā – jūnijā. Atjaunos 108 mazos un vienu lielo krustu. Atklāšana notiks 1. jūlijā.

Tātad, ja varam ticēt Igora Svincicka teiktajam, 6. jūlijā plkst. 17 piemiņas 74. gadadienā pulcēsimies jau sakoptā Balto krustu kapulaukā.

Rīgas Politiski represēto biedrības biedru vārdā

Jānis Lapiņš, biedrības vadītājs

October 31, 2014 Posted by | piemiņa, piemiņas vietas | Leave a comment

Kāpēc Krievijā represijas nav kļuvušas par nacionālu traģēdiju

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Почему репрессии не стали общенациональной трагедией

Белов П.А. 1985 год. «Беломорканал»
 «Газета.Ru»

Репрессии — это тот опыт, который в нашем обществе до сих пор не проговорен и не осмыслен в полной мере. Во многом потому, что окончательную ясность не вносит государство. Признание ошибок, а значит, и осознание слабости самого института власти дается ей особенно тяжело. Никакая власть не хочет выглядеть слабой, да еще в ситуации, когда Сталин в обществе по-прежнему популярен.

В октябре 1974 года заключенные 19-го мордовского лагпункта выступили против «условий содержания политических заключенных в советских лагерях». Инициатором акции стал Кронид Аркадьевич Любарский, астрофизик из Черноголовки, которого посадили за самиздат, — несгибаемый и принципиальный человек, русский интеллигент высочайшей пробы.

Как диссидентское движение родилось из требования к советской власти соблюдать собственную Конституцию, так и протест 1974-го родился из требования к администрациям лагерей соблюдать собственные правила.

Любарский вспоминал: «В семидесятые годы политзаключенные впервые стали заявлять о себе как о политзаключенных. Идея согласованного выступления политзаключенных разных зон появилась в 1974 году в мордовских лагерях… Избрали 30 октября как нейтральную дату».

С тех пор прошло ровно 40 лет. Придуманная Любарским дата отмечается как День памяти жертв политических репрессий. 29 октября в Москве в сквере у Соловецкого камня любой желающий мог приобщиться к скорбной исторической памяти — зачитать имена репрессированных. Акция, задуманная несколько лет назад обществом «Мемориал», длится 12 часов без перерыва и является эмоционально чрезвычайно мощным действом.

Странно об этом говорить, но по поводу сталинских репрессий в обществе до сих пор нет консенсуса.

Во многом потому, что окончательную ясность не вносит власть, допуская, а иной раз и стимулируя в стране «войну памяти». На выходе получается, что репрессии — не общенациональная трагедия, а часть истории, которая принципиально важна не для многих, преимущественно для людей демократических и либеральных взглядов.

Однако именно осознание масштаба и значения репрессий должно присутствовать в едином, без кавычек, учебнике истории.

А по факту, по причине отсутствия национальной саморефлексии, происходит разъединение. Нынешняя власть, безусловно, не хочет быть наследницей Сталина, но сталинизм до сих пор почему-то проникает в поры общественного сознания.

Это как несмываемое пятно, эффект колеи (точнее, «дефект колеи»): если говорим о «порядке» — подразумеваем Сталина, если о победе в войне — нередко рассуждаем не о народе, а о генералиссимусе, поминаем национальную гордость и «патриотизм» — имеем в виду корифея всех наук.

Если, что называется, «перевернуть шахматную доску» и посмотреть на логику власти, получится примерно следующее: однозначно признать черные страницы национальной истории черными, а не черно-белыми или сероватыми — это значит признать собственную слабость.

Слабой власть была тогда, когда происходили события вроде революции или развала СССР. При Сталине власть казалась сильной, и репрессивная машина была инструментом этой силы. Впрочем, вопрос, какое отношение имеет новая Россия и даже ее политическое руководство к сталинскому истеблишменту и его решениям, не задается. Раз нынешняя власть наследует по прямой успехам той власти (а на самом деле — народа), главный из которых — победа в войне, то она берет на себя и ее грехи. И в этой ситуации грехи объявляются «неоднозначными».

Никакая власть не хочет выглядеть слабой, да еще в ситуации, когда Сталин по-прежнему популярен и, как и раньше, считается, что сыграл важнейшую роль в победе в Великой Отечественной.

Казалось бы, и нация, и власть проделали тяжелую работу осмысления национальной истории во времена Никиты Хрущева. Тогда развенчание культа личности и его последствий укрепляло, а не ослабляло власть первого лица. Дальше уже нация должна была превратить саморефлексию в непрерывный процесс. Иначе национальная память слабеет и утрачивается.

Российское общество в этом смысле не исключение. Выдавливание нацизма из немецкой нации, франкизма из испанской, расизма из американской — не одномоментный акт, а долгий исторический процесс, который захватывает и народ, и элиты, и власть.

Увы, пока мы, как общество сильного правителя, перестали однозначно признавать негативные моменты в нашей истории. Хотя именно признание ошибок, «возвращение имен» формирует понимание, что никакие высокие политические цели не стоят потерянных жизней. Может быть, именно из-за отсутствия осмысления сталинских репрессий общество не исключает и их возвращения. Согласно новому опросу фонда «Общественное мнение», почти половина опрошенных россиян считают, что при их жизни могут повториться политические репрессии, аналогичные тем, что проводились во времена СССР.

Трагедия миллионов осталась трагедией миллионов. В отличие от той же Великой Отечественной войны, она так и не стала трагедией нации.

October 30, 2014 Posted by | Krievija, represijas, Vēsture | Leave a comment

Par politisko represiju upuru piemiņu Krievijā

 Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Жертвы политических репрессий. Не помним?

Зачем вспоминать ошибки наших предков? Более того – эта память опасна, – скажут некоторые, – она способна сеять раздор в обществе, подогревая комплекс неполноценности, агрессию и тому подобное. Протоирей Игорь Прекуп объясняет, почему нужно помнить темные страницы нашей истории. День памяти жертв политических репрессий – это день всенародного опамятования, – говорит он.

Жертвы политических репрессий. Не помним?

Протоиерей Игорь Прекуп

Протоиерей Игорь Прекуп

На молодость моего поколения выпала перестройка – защитная реакция агонизирующей советской системы. Что грядут перемены, понятно было уже, когда к власти пришел Андропов, попытавшийся не только навести порядок в стране, но и предпринявший некоторые поползновения в области создания «новой информационной политики» (может, кто помнит телетрансляцию дискуссии представителей СССР и США?)

Однако «Архипелаг ГУЛАГ» можно было читать лишь тайком, чем мы, несколько студентов, и занимались в общежитии, проецируя на стенку через детский фильмоскоп негативную пленку с кадрами разворотов бестселлера Александра Исаевича и читая по очереди вслух, потому что глаза уставали. Реакция у нас была, в основном, одна: шок.

Это при том что мы еще до поступления в институт что-то слыхали о том, что Сталин – очень непростая личность, с которой связаны какие-то трагические эпизоды отечественной истории.

В школьном учебнике слегка упоминалось о ХХ съезде КПСС и его судьбоносных решениях, признавалось, что не все в процессе построения светлого будущего происходило в соответствии с заветами Ильича, но при этом, однако, подчеркивалось, что Партия, в отличие от некоторых оступавшихся и ошибавшихся ее руководителей, всегда держалась истинного пути…

Меня это повергало в ступор: а эта самая Партия из кого, собственно, состоит: не из тех ли самых, кто «ошибался»? Как это об организации со столь жесткой дисциплиной можно говорить абстрагированно от ее верхушки и солидарных с ней довольно многочисленных народных масс? Люди, состоящие в ней, стало быть, допускают ошибки, совершают ее именем преступления, а она вот ни при чем тут и все?!

Мне, тогда еще старшекласснику, виделась в этом какая-то логическая нестыковка: ведь, допустим, что «Мы говорим «Ленин», подразумеваем – «партия», мы говорим «партия», подразумеваем – «Ленин»», но КПСС как атеистическая организация не могла принять «ересь» загробной жизни и допустить реальное посмертное существование этого вурдалака с Красной площади, наполняющего партийный организм своим духом. Так о каких же «но Партия…» может идти речь?

Впоследствии, через несколько лет после описываемого нелегального чтения, читая святоотеческую и богословскую литературу, я понял, что коммунисты нагло «срисовали» эту идею с концепции Церкви в православной экклесиологии.

Но если Церковь как богочеловеческий организм, состоящий из грешников, которые своими падениями вольно или невольно оскорбляют святыню Духа, святится не святостью своих членов, а святостью своей Главы – Христа, и сущность ее пребывает святой, сколько бы в ней ни состояло, мягко говоря, неоднозначных личностей и какие бы мерзости ее именем ни творились, то для организации, не претендующей на мистическую сущность, такая апология – как корове седло. В общем, говоря словами одного старого знакомого: «Вот коммуняки… всё у Церкви содрали, только еще четки осталось позаимствовать: „слава КПСС, слава КПСС, слава КПСС“…».

Кстати сказать, нам историю КПСС в институте преподавал Арнольд Таккин, лекции которого временами производили впечатление реферата все того же «Архипелага» (1980/81 уч.г.!), с той разницей, что преподаватель приносил с собой вырезки из газет изучаемого периода и многое зачитывал оттуда.

Казалось бы, после этого (возвращаемся в общежитие на сеанс поочередного чтения запрещенной литературы) у нас уже была определенная психологическая подготовка, но, тем не менее, «Архипелаг» буквально раздавил нас в моральном плане. Открытие, что, как выразился один из нас, «это государство замешано на крови и грязи», было невыносимо тяжело.

Прежде мы думали, что проблема в Сталине и его личных ошибках, в злоупотреблениях конкретных «случайных в Партии лиц», и как-то легче жить было, а тут выяснилось, что даже сам «Железный Феликс», этот «Рыцарь революции», очень красиво писавший о «чистых руках, горячем сердце и холодной голове», а о любви – как прекрасно, тепло и трепетно!.. – этот человек, как минимум, покрывал разбойничество своих сотрудников, не говоря уже о его жестокости в уничтожении всех, чья жизнь попала под каток его системы (независимо от того, сознательные ли это враги революции или просто случайные заложники).

А спустя несколько лет после пережитого нами потрясения, понеслась перестройка: статья гения конъюнктуры Д.А. Волкогонова «Феномен Сталина» в «Литературке» (09.11.1987), пьесы и выступления Шатрова, возвеличивающего Ленина и тщащегося отмыть его идеи от якобы дискредитировавшего их сталинизма, публикации разоблачительных материалов в «Огоньке»… Родился даже анекдот, что перестройка – это спецоперация КГБ, чтобы исправить ошибки в 37-го, когда расстреляли не тех: вот теперь, дескать, уж точно будут знать, кого и за что.

Однако перестройка, начатая коммунистами, чтобы реабилитировать себя, возвысив образ Ильича, закономерно привела к тому, что мало-помалу (спасибо «гласности»!) из-под лучистой улыбки официальной «Ленинианы», стали пробиваться звериные черты этого «самого человечного из людей». Вспомним его «завещание», растиражированное в самом начале перестройки и противопоставлявшее узурпатору-Сталину верных ленинцев (особенно симпатичным смотрелся тов. Бухарин), которые продолжили бы дело вождя…

Но вот, властолюбивый маньяк помешал – это, как его принято было называть в советской историографии, «письмо к Съезду» закономерно проложило дорогу для обнародования другого его же «письма к Политбюро» от 19.03.1922 г., в котором он строжайше секретно («ни в коем случае копий не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе») предписывал:

«Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. <…> …Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше (курсив наш. – И.П.). Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Это 1922 г. И это – добрый «дедушка Ленин», который очень-очень любил детей и, не щадя живота своего, строил «светлое будущее». Так почему же у нас словосочетание «политические репрессии» до сих пор прочно ассоциируется со словом «сталинские»? Только ли потому, что масштаб избирательного геноцида развернулся именно при Сталине и достиг своего пика во второй половине 30-х гг.?

Почему, говоря о политике репрессий, подразумевают «сталинских», имея в виду период 1928 – 1953 гг.? Не потому ли, что мы по-прежнему мыслим в соответствии с (вроде бы…) давно канувшим в небытие курсом Истории КПСС? А не оттого ли, что отрицательно окрашенное понятие «политика репрессий» сформировалось в процессе осуждения контрреволюционной, как ее справедливо назвал Троцкий, деятельности Сталина, направленной на истребление коммунистической элиты?

Характерной чертой этого периода были не репрессии как таковые, а их направленность против товарищей по партии; не пренебрежение правом и законностью во имя политических целей (большевики этим занимались с самого начала), а смещение самих целей: отказ от идеалов революции во имя абсолютизации личной власти «отца народов».

Кого же следует считать жертвами политических репрессий? Помнится в начале перестройки очень много добрых слов было сказано в адрес ближайших сподвижников Ленина, переработанных в фарш сталинской репрессивной машиной, но особенно долго и усердно прославляли Бухарина. Сердце сжималось при виде фотографий его юной красавицы жены А.М Лариной, сделанных незадолго до его ареста, после которого и она была сослана, затем прошла через тюрьму и лагеря (скончалась в 1996 г.).

Итак, Бухарин – жертва политических репрессий? Человек, считавший диктатуру пролетариата «формой власти, наиболее резко выражающей классово-репрессивный характер этой власти» – жертва? Что ж, цитата из него же (просто в качестве информации к размышлению):

«Пролетарское принуждение во всех его формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человеческого материала капиталистической эпохи» (курсив наш. – И.П.).

Назвать «любимца всей партии» и ее «ценнейшего и крупнейшего теоретика», как его охарактеризовал Ленин, «жертвой» машины, которую он же и налаживал?.. Как-то странно, согласитесь.

Это напоминает случай с похожей «жертвой» среди профессуры ЛГУ послевоенного периода. Уж не помню, как звали того деятеля, но репутация у него была маниакального стукача. Рекомендовалось с ним не пересекаться в коридоре, потому что остановит, спросит имя и… напишет кляузу. Так вот этот тип однажды доигрался. Один из его учеников оказался достоин своего учителя и устроил ему «путевку на одну из элитных строек коммунизма».

Это случилось уже на исходе жизни Сталина, поэтому лагерной баланды профессор вкусил по самому минимуму, но самое комичное в том, что впоследствии на волне разоблачения культа личности он выступал с трибун и давал интервью, как его жертва!.. Что ж, формально, конечно, да, жертва, он ведь тоже пострадал от репрессивной машины. И все же…

Невольно вспоминается исторический анекдот. В Киеве есть улица Трехсвятительская. Это ее восстановленное название. Когда-то давно, еще 1919 г. ее назвали улицей Жертв Революции в память большевиков, которых вели по ней на расстрел. Однако в 1955 г. руководством была осознана некоторая двусмысленность этого названия (не о жертвах ли «красного террора» идет речь?), и она была переименована, казалось бы, куда уж конкретнее, в улицу Героев Революции. Но народ не проведешь! Отныне ее стали называть «улицей Жертв Героев Революции».

Помните кто, может быть, анекдот эпохи застоя, как студента на экзамене по научному коммунизму просят перечислить стадии социализма? «Ранний репрессионизм, поздний реабилитивизм и современный сюсю-реализм», – отвечает он.

Так вот давайте не будем забывать, что «поздний реабилитивизм» был уделом лишь тех, кто на самом деле ничего против советской власти не имел, а то и усердно служил ей. А сколько было загублено «поделом»?!.. Репрессии в отношении идейных врагов беззаконием не были, потому как на то они и советские законы, чтобы защищать завоевания революции от чуждых элементов. Репрессии – мера подавления и принуждения, осуществляемая как бы поверх закона, использующая закон для придания расправе правового имиджа.

Если исходить из норм социалистической законности, круг жертв политических репрессий останется тем же, что и в недалеком советском прошлом. Какова точка отсчета, каковы критерии для определения содержания и объема понятия «жертвы политических репрессий»?

Русский офицер, семью которого красные взяли в заложники, чтобы заставить его служить новой власти – жертва репрессий? – Да (сугубо личное мнение), и он, и его семья. Причем не только потому, что, спустя полтора десятка лет, если не раньше, он попадет в мясорубку, которую Сталин устроит командному составу РККА. Они жертвы уже потому, что репрессивная машина принудила их к предательству (ведь офицер должен был защищать свое Отечество любой ценой, а красные насаждали новое государство – явные враги, хоть и не внешние). И тем страшней, чем они меньше это осознавали.

А те выходцы из разных сословий, придерживавшиеся самых разных политических взглядов, которые попытались защитить Россию от совдепии, но, будучи преданы своим народом (в том числе и многими кадровыми офицерами, которые или увиливали от своего долга, или, будучи мобилизованы, недобросовестно его исполняли), они и члены их семей – жертвы репрессий?

А те, кто эмигрировал в надежде, что этот бред в России не может долго продолжаться, но жестоко ошиблись, и чья жизнь за границей превратилась в ад, они – жертвы репрессий? Их же никто не изгонял, они сами!..

А «мракобесы» всех религий, эти «попы-мироеды», ксендзы да пасторы, муллы да раввины и прочие ламы?.. Сколько их пострадало от большевиков – они жертвы? Все? Понятно, что те, кто был сослан, интернирован или казнен – включены в список. А вот те, которые выжили, через лагеря и ссылки не прошли – они как? Вопрос не риторический.

Очень модно стало на закате 80-х коситься в сторону духовенства РПЦ, когда иерархи РПЦЗ, решив, что пробил час церковного возрождения, под Русской Церковью, однако, понимая лишь свою структуру, начали усиленно «восстанавливать Церковь», открывая в СССР свои приходы и «просвещая» народ, что Московская Патриархия – это креатура ОГПУ, и только РПЦЗ сохранила каноничную иерархическую преемственность и чистоту веры дореволюционной Православной Кафолической Греко-Российской Церкви.

В призме этого взгляда, жертвами репрессий можно считать лишь тех, кто официально был подвергнут преследованиям, а прочие – колаборационисты, какие же это жертвы режима? Подумаешь, священник прослужил всю жизнь в ожидании провокаций, хулиганских нападений (а может, и не только в ожидании); и что с того, что не бросал своего служения, не уходил на светскую работу, но помалкивая и аккуратно соблюдая очерченные пределы возможностей, ежедневно нес свой пастырский крест, совершая храмовые богослужения и служа требы, ремонтируя дом Божий в условиях, когда местные чиновники искали любой повод, чтобы объявить его аварийным и закрыть; просто жил, одним уже своим видом возражая безбожной власти: «А Бог все же есть!» Он что, не жертва репрессий? А чем, как не репрессиями, были созданные советской властью, условия его жизни и служения?

И опять же, если вернуться к неоднозначности «заслуг», во-первых, можно ли, по совести, считать жертвой репрессий человека, который, мало того, что до лагеря созидал советскую систему (которая без таких «ингредиентов» как лагеря да психушки была просто невозможна), но и в лагере, и после него продолжал оставаться ее приверженцем? Жертва ли репрессий тот, кто «сгнил на зоне», то есть морально опустился ниже нижнего, разложился? А тот, кто выживал за счет своих ближних, а тот, кто стучал, а тот, кто… перечень конца-края не имеет. Да, а вот еще: кто, спасаясь от репрессий, отрекался от своих родных – они тоже принадлежат к этой категории?

А огромная масса людей, которые жили себе и жили, прямо под каток системы, вроде бы, и не попадая, но чье сознание поколениями подвергалось калечащему воздействию «метода выработки коммунистического человеческого материала», как изящно выразился Бухарин? Казалось бы, ну какие же они жертвы? Во-первых, они себя таковыми не сознают, причем некоторые из них еще и оправдывают репрессии, ностальгируя по советскому прошлому и чая реставрации тоталитаризма, а во-вторых, где же тут расстрелы, ссылки, изгнания?..

Думаю, уместно будет процитировать один очень полезный всем нам для размышления отрывок из статьи «Сталинская репрессивная политика в СССР (1928–1953 гг.): взгляд советской историографии»:

«Любые репрессии, – пишет ее автор М.Г. Степанов, – являются проявлением политического насилия. В типологии политического насилия у Ю. Гальтунга само насилие разделяется на два больших типа: прямое и структурное. Прямое насилие имеет не только точный адресат, но и ясно определяемый источник насилия. Структурное же насилие как бы встроено в социальную систему: „…людей не просто убивают с помощью прямого насилия, но также их убивает социальный строй“».

Да-да, убивать, не прерывая существования. Убивать в людях человечность в самом высоком смысле этого слова, потому что человек – венец творения и соединяющее звено двух миров: духовного и материального; он – личность, образ Божий.

«…Выражение по образу, – пишет преподобный Иоанн Дамаскин, – обозначает разумное и одаренное свободною волею; выражение же по подобию обозначает подобие через добродетель, насколько это возможно [для человека]».

Разум – непременное условие свободы, которую святитель Григорий Нисский так же рассматривает как существенное свойство человеческой природы (как черту образа Божия): «Одному из всех [человеку] необходимо быть свободным и не подчиненным никакой естественной власти, но самовластно решать [так], как ему кажется. Потому что добродетель – вещь неподвластная и добровольная, а вынужденное и насильное не может быть добродетелью».

Свобода – существенное свойство человеческого духа, который есть, согласно святителю Феофану Затворнику, «сила, от Бога исшедшая, ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой». Можно ее «ослаблять в разных степенях, можно криво истолковывать ее требования, но совсем заглушить ее нельзя, – пишет святитель Феофан. – Человек всегда свободен. Свобода дана ему вместе с самосознанием, и вместе с ним составляет существо духа и норму человечности (выделения наши. – И.П.). Погасите самосознание и свободу, – вы погасите дух, и человек стал не человек».

Кем и насколько это осознается – отдельный вопрос. Кто-то стихийно бунтует, интуитивно чувствуя ценность свободы. Однако порой, не умея распознать ее высшего смысла, впадает в рабство своей гордыни и, стараясь быть честным с самим собой, погружается в погибельный, но такой упоительный героический самообман…

Заблуждение на путях поиска истины – зло. Но изначальная настроенность, направленность против разума и свободы – это уже прямое посягательство на Божии дары, это богоборчество (в особенности отвратительное, когда совершается якобы во имя Божие), а человекоугодливый и малодушный отказ от этих даров, тем более, «богословски обоснованный» – богоотступничество.

Тоталитаризм – это диктатура лжи. Любой политический строй ею не брезгует, но для тоталитаризма характерен именно ее диктат. И чем она циничней, тем лучше; чем топорней и наглей она провозглашается, да еще и в глаза тем, которые точно знают, что это ложь, а также знают, что лгущий знает, что они знают, что он это знает, но не смеют возразить, обличить, а вынуждены делать вид, что согласны, постепенно начиная думать, что делать этот вид, в самом деле, правильно, а и не вид даже, но всерьез соглашаться с ложью – правильно, иначе – хаос и бунт, как известно, «бессмысленный и беспощадный»; чем покорность лжи «свободней», тем она сокрушительней для человеческого духа, тем убийственней для человечности.

Протоиерей Павел Солярский в «Записках по Нравственному Православному Богословию» пишет: «Каждый человек имеет естественное право знать истину, и никто не желает, чтобы другие перед ним лгали и его обманывали. Посему кто позволяет себе лгать перед другим, тот нарушает естественное его право на истину и обнаруживает недостаток любви и уважения к нему».

Свобода слова опошлена ее злоупотреблением – вместо свободы говорить правду, она порой становится прикрытием для пропаганды разврата, сеяния раздора, разрушения иерархического сознания, без которого не только Церковь или государство, но и никакое общество не в состоянии существовать.

Когда по причине упомянутого злоупотребления «гласностью» дискредитируется сама идея свободы, само понятие о достоинстве личности и ее естественном праве знать истину и говорить правду; когда из-за хаоса, смуты, порожденной демагогами, спекулирующими на естественном стремлении человека к свободе, люди начинают изнемогать от идейной неопределенности и от царящего беспорядка, тогда все большие обороты набирает тяга общества к «сильной руке», тоска по диктатору, который навел бы, наконец, порядок… Любой ценой, даже и ценой невинных жертв («лес рубят – щепки летят»), тем более легко готовы пожертвовать такой слабо укорененной ценностью, как свобода знать и говорить правду.

Следует отметить, что как тоталитарное, так и либеральное общества – оба стремятся к манипуляции общественным мнением, оба формируют всеми доступными средствами такое мировоззрение, которое выгодно правящим кругам.

Но сам по себе либерализм не лишает возможности знать правду и делиться своими взглядами, с какой угодно широкой аудиторией. Соблазняя множеством искусной лжи, не закрывает возможности приобщаться к правде. Но, кроме того, что вне тоталитарного общества человек имеет шанс услышать правду неудобную правящей касте, важнее всего, что он свободно и безопасно может себе позволить усомниться в истинности официальной информации.

Унижен человек, живущий в системе, построенной на лжи и насилии. Но крайне низок человек, в котором не вызывает негодования весть о том, что его обманывают.

День памяти жертв политических репрессий – один из инструментов опамятования, без которого невозможно переосмысление нашего общего прошлого и понимание настоящего, не говоря уже о перспективах построения будущего. Кто сказал, что историю надо уважать (подразумевая, что надо оправдывать все, что делалось нами в лице наших предков)? Уважать надо память праведников, чьи жертвы были принесены во имя достойных целей.

А историю надо просто хорошо знать, чтобы добрый пример вдохновлял, а дурной вразумлял. Народ – это коллективная личность, а никакая личность не должна закрывать глаза на свои грехи, если хочет очиститься от них и спастись. История – это память обо всей нашей непростой жизни, память, призванная служить спасительному покаянию.

Поэтому не надо бояться обнаруживать, помнить постыдное и осуждать зло. Не стоит опасаться, что на почве памяти о жертвах репрессий в обществе поддерживается очаг гражданской войны. Этого могут опасаться лишь те, кого совесть зазирает, но они, пытаясь заглушить память о преступлениях советской власти, инстинктивно поступают как преступники, заметающие следы, хотя в этом нет никакой практической необходимости: ведь никто никого ни на какой новый Нюрнберг не приглашает.

Напротив, этот день памяти не только не разъединяет общество, но он-то как раз и призван объединять все народы бывшего СССР, всех, независимо от вероисповедания и политических взглядов, потому что советский молох всех свел вместе и соединил, в том числе и некоторых палачей со своими жертвами.

Соединил не в том смысле, что примирил насильно (примирение – это дело свободного выбора) или по принципу «да мало ли, что было, давайте забудем». Все приобщились единой скорби, единому горю, в том числе и гонимые созидатели (непринципиально какого уровня) советской системы, которые, пожиная бурю, получили бесценную (и, как правило, неоцененную ими) возможность переосмыслить свою жизнь. Это наше прошлое, это память о катастрофе, растерзавшей наше Отечество, народ которого испытал на себе и прямое, и структурное насилие, будучи одновременно палачом и жертвой, преступником и потерпевшим, предателем и преданным.

И сегодня этот день – своеобразное место встречи всех, кто сознает нужду в покаянии, хочет примирения – но именно примирения, а не забвения поводов к раздорам; примирения, а не всего лишь перемирия; примирения, а не принуждения к лицемерному замалчиванию. Примирение возможно только после обличения, а лучше самообличения, то есть выявления всего чуждого, болезнетворного, чтобы вычистить это прежде, чем воссоединяться, иначе прежняя зараза возродится в воссозданном организме.

Здравая историческая память, называющая черное – черным, белое – белым, память о доблестном и постыдном, о том, что надо культивировать и о том, что необходимо вовремя распознавать (в себе и в обществе) и тщательно пропалывать – вот условие примирения современников, возрождения и единения нации, восстановления обновленной государственности.

Можно сказать, что День памяти жертв политических репрессий – это день всенародного опамятования и единения в скорби обо всех заблуждавшихся с обеих сторон, вольно или по недомыслию приближавших революцию или попустительствовавших ей, и прямо или косвенно пострадавших от советского режима.

Но опамятование – это не столько скорбь, сколько торжество в память тех, кого не сломили ни пытки, ни предательство самых близких людей, кто не озлобился, не опустился, но принял Промысл Божий о себе и переосмыслил всю прежнюю жизнь; и, конечно же, это прославление тех, в ком гонения выявили святость.

Опамятование – это восстановление точки отсчета в осмыслении своей истории, в историческом самопознании, это расчистка старого, но прочного фундамента, необходимая для возведения на нем нового здания.

October 30, 2014 Posted by | 58.pants, Krievija, piemiņa, represijas, Vēsture | Leave a comment

Baltkrievijas asiņainā nakts

Baltkrievijas asiņainākā nakts. Naktī uz 30. oktobri 1937.g. nošāva vairāk kā 100 baltkrievu inteliģences pārstāvju.

“Lielā terora”laikā (1937/38) Baltkrievijā nošāva vai ievietoja gulagā  90% literātu ( vairāk kā 500 cilv. ), 100% garīdznieku (3000), katru trešo skolotāju (4000 )

Padomju represiju upuru skaitu Baltkrievijā lēš līdz 1,5 milj. cilvēku.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Кровавая ночь белорусском истории

Константин ЛАШКЕВИЧ, ТUT.BY

Алесь Дудар (слева), Валерий Моряков (в центре) расстреляны 29-30 октября 1937-го. Николай Никонович три года провел в уральской ссылке, в 1944-м пропал на фронте. Фото: из архива Анатолия Макарова.
Алесь Дудар (слева) и Валерий Моряков (в центре) расстреляны 29-30 октября 1937-го. Николай Никонович три года провел в уральской ссылке, в 1944-м пропал на фронте. Фото: из архива Л. Макарова.

73 года назад, в ночь с 29 на 30 октября 1937 года, в подвалах минской внутренней тюрьмы НКВД “американки” были расстреляны более 100 представителей интеллектуальной элиты БССР – литераторы, государственные деятели и ученые. Подобного не знает история ни одной другой европейской страны.

По случаю 20-летия комсомола

В Архиве президента России сохраняется “Список лиц, подлежащих суду военной коллегии Верховного суда СССР”. В белорусском разделе, подписанным 15 сентября 1937 года лично Сталиным и Молотовым, фамилии 103 “врагов народа”, осужденных к расстрелу, и еще шести, высланных в концлагеря на 10 и более лет.

Большинство из них сталинские убийцы расстреляли за одну ночь – с 29 на 30 октября 1937 года, отпраздновав таким образом День Ленинского комсомола. Это литераторы Алесь Дудар, Валерий Моряков, Михаил Камыш, Изи Харик, Платон Головач, Михась Зарецкий, Янка Неманский, Юлий Товбин, Анатолий Свободный, Хацкель Дунец, Василий Коваль, Тодор Кляшторный, Моисей Кульбак, Юрка Лявонны (всего – 22 человека!) , наркомы просвещения и юстиции БССР Александр Чернушкевич и Максим Левков, ректор БГУ Ананий Дьяков, директор треста “Галовхлеб” БССР Георгий Барзунов, заведующий кафедрой Витебского ветеринарного института Яков Сандомирский, начальник Высшей школы Наркомата просвещения БССР Вадим Башкевич, председатель ЦК профсоюзов БССР Захар Ковальчук, заместитель Наркомата совхозов БССР Леонард Лашкевич, студент БГУ Соломон Лямперт …

Буквально на следующий день сталинские опричники осуществили смертный приговор в отношении очередной «партии» «врагов народа»: наркома внутренней торговли Нохима Гуревича, полкового комиссара 16-го стрелкового корпуса Ивано Поплыко, профессора Витебского ветеринарного института Ивана Троицкого, настоятеля Церкви кармелитов в Чаусах Павла Казюнаса, православного священника Александра Раевского и еще 30 человек.

Страшные-страшные цифры

Только за три осенних месяца в 1937-м органы репрессировали более 600 общественных и культурных деятелей Беларуси, а в период с августа 1937 г. по декабрь 1938, который получил название “кровавый тоннель смерти”, лишили жизни свыше 10 тысяч человек.

Исследователь сталинских репрессий, автор многотомной энциклопедии с биографиями 25 тысяч репрессированных представителей интеллигенции Леонид Моряков пришел к выводу, что НКВДысты расстреляли или сослали в концлагеря 90% белорусских литераторов ( более 500 человек ), 100% священников (3000), каждого третьего учителя (4000 ), инженеров, экономистов, почти всех директоров заводов (вместе – около 5000 служащих).

“Арестовывали каждого мыслящего человека. Думаю, в 1930-е годы на Сталина работали секретные институты НКВД, которые уже тогда предвидели громадный потенциал в географическом положении республики. Поэтому больше всего они боялись независимости Беларуси, а чтобы этого не произошло, истребили интеллектуальный генофонд нации, наработанный веками », – рассказал в недавнем интервью TUT.BY исследователь, дядя которого погиб в страшную ночь на 30 октября 1937 года.

Всего, по подсчетам историков, от сталинских репрессий в Беларуси пострадало от 600 тысяч до 1,5 миллиона человек . По официальным данным, пересмотрено было 152 399 уголовных дел на 235 552 человек. 175914 репрессированных реабилитировали, однако каждому четвертому (59 638) в реабилитации отказали.

Доносы были разные …

Два года назад мир увидела второе издание биографического справочника “Генералы органов государственной безопасности Беларуси» (Минск: Геопринт, 2008), среди авторов которого генерал-майор КГБ запаса Иван Юркин. Касательно роли органов госбезопасности в массовых преступлениях, в книге утверждается, что «чекисты выполняли” социальный заказ “, реализовывали ведущие партийные установки”, а роста репрессий в значительной степени способствовало интеллигенция.

“В обстановке тотального страха, Всеобщая подозрительности, и стремление выжить любым путем доносительством занимались буквально все – от рабочего до генерала и маршала. Но, пожалуй, особенно в этом преуспела творческая и научная интеллигенция, увидевшей возможностей быстро и эффективно устранять конкурентов и подавлять оппонентов, одновременно способствуя и даже в некотором мере Создавая условия для репрессий, интеллигенция сама попала в эту Ловушка “, – читаем в предисловии к изданию .

Действительно ли это так?

Кандидат исторических наук Игорь Кузнецов рассказывает, что еще в начале 1990-х председатель Комиссии по реабилитации жертв политрепрессий при президенте России Александр Яковлев сообщил, что 2/3 всех арестов в годы сталинизма были результатом доносов.

“Но один донос отличается от другого. Одно дело, когда человек доносил, ибо за это ему обещали квартиру или другие удобства. И совсем другое, когда доносы выбивали под физическим или психологическим давлением, – говорит в интервью TUT.BY исследователь советского тоталитаризма. – Обычная история, когда чекисты ставили перед арестованным ультиматум (подпишешь доносы на 20 человек – и с твоей семьей ничего не случится) или просто брали его родных в качестве заложников “.

По словам Кузнецова, это логично, что из интеллигенции выбивали в десятки раз больше свидетельств, чем с малообразованных крестьян, максимум подписывали по 2-3 доносы.

“Система работала, как конвейер. Правда, писать на других соглашались не все: человек пять из двадцати. Но каждый из этих пяти подписывал по 20 листов (часто уже заполненных следователем). Таким образом, в следующий раз арестовывали уже 100 человек и т.д. Не удивительно, что если сейчас человек знакомится с уголовным делом родственника в архиве КГБ, на страницы с протоколами очных ставок нахлобучивают конверты, чтобы вы не увидели технологию, с помощью которой выбивались признания “.

Чтобы понять, о чем говорит историк, приведу два примера.

“В Яжовского тюрьме в Минске осенью 1938 года меня сажали на кол, били большим железным ключом по голове i поливали Сбитый место холодной водой, паднiмалi i кидали на рельс, били поленом по голому животу, уставлялi в уши бумажные трубы i ревели у них на все горло, уганялi в камеру с крысами “, – писал классик нашей литературы Кузьма Черный, который восемь месяцев провел за решеткой. Невозможно представить, через какие нечеловеческие пытки выпало пройти автору легендарной “Белорусского грамматики для школ” Бронислава Тарашкевича, из которого выбили “свидетельства” против 249 человек!

На памінанні ахвяраў рэпрэсій у Курапатах. Фота: К.Лашкевіч, TUT.BY
На поминовении жертв репрессий в Куропатах.

Зачем уничтожили миллионы?

“До сих пор никто не ответил на вопрос, зачем в СССР уничтожили миллионы человек, ведь для того, чтобы установить в стране страх, достаточно было и 200 тысяч, – говорит Игорь Кузнецов. – Очевидно, что репрессии приобрели стихийный характер, превратились в социалистическое соревнование городских, районных, областных отделов НКВД. То же Пономаренко (первый секретарь ЦК КП (б) Б – TUT.BY) просил у Москвы увеличить разнарядку для республики по расстрелам “.

Два года назад в Минске состоялось заседание общественного трибунала по рассмотрению преступлений сталинизма в Беларуси, на котором видные исследователи и бывшие политзаключенные заявили, что без справедливого суда потомков над государственными преступниками невозможно становление правового государства. 20 лет мы живем в государстве, однако подобный суд на государственном уровне так и не состоялся. Более того, в стране или не наиболее пострадавшей от сталинизма, время от времени предпринимаются меры по реабилитации Сталина и нивелировании преступлений советского режима. К нашему общему стыду …

29 октября общественность отмечает в Беларуси День памяти жертв политических репрессий. Поменять своих родных, знакомых, соотечественников и вы!
Читать полностью:  http://translate.googleusercontent.com/translate_c?depth=1&hl=en&rurl=translate.google.com&sl=be&tl=ru&u=http://news.tut.by/society/202984.html&usg=ALkJrhiGn5pvhYHJ98Q8iBFEpz5ggRjDcg

October 29, 2014 Posted by | boļševiki, noziegumi pret cilvēci, Vēsture | Leave a comment

%d bloggers like this: