gulags_lv

Marksisma_ideoloģijas_iedvesmotie_noziegumi_pret_cilvēci._Jaunpienesumi_vietnei_http://lpra.vip.lv

Valsts Drošības komitejas arhīva mantojums Latvijā

Ainārs Bambāls
Kamēr Saeimā notiek diskusijas par tā dēvētajiem čekas maisiem, vēsturnieks atklāj, kas īsti pētniekiem šajā atstātajā mantojumā atrodas un kas būtu jāatklāj sabiedrībai

Rakstu par Valsts drošības komitejas (VDK) arhīva mantojumu pamudināja uzrakstīt vairāki apstākļi. Sabiedrības aizvien nerimstošā interese par bijušās Latvijas PSR VDK dokumentiem, ko uztur masu mediji, tāpat nepieciešamība objektīvi izvērtēt padomju represīvā režīma darbību kopumā, tai skaitā arī VDK.

Nepretendējot uz patiesību pēdējā instancē par VDK arhīva dokumentārā mantojuma jautājumu, bet kā darbinieks, kas ikdienā strādā ar vienu no bijušās Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu sastāvdaļām, kas nonākusi glabāšanā Latvijas Valsts arhīvā, gribētu izteikt savu viedokli VDK arhīva dokumentu jautājumā.

Represīvo režīmu arhīvu nozīme

XX gadsimta 80. – 90.gadu mija Centrālās un Austrumeiropas valstīs, kas pēc Otrā pasaules kara bija PSRS satelītvalstis, iezīmējās ar strauju šo valstu represīvo režīmu sabrukumu. Baltijas valstīs, tai skaitā Latvijā, padomju okupācijas režīma sabrukums notika ļoti strauji, tā atguva savu valstisko neatkarību un iespēju veidot jaunu, demokrātijai atvērtu sabiedrību.

Padomju okupācijas laika ideoloģija nepieļāva domas brīvību, politisko un ekonomisko neatkarību. Tās sekas jūtam vēl šodien. No šī aspekta ir ļoti svarīgi izvērtēt padomju okupācijas režīma darbību.

Mainoties politiskajai varai Latvijā, aktualizējās arī bijušā padomju represīvā režīma arhīvu jautājums. Kā zināms, represīvie režīmi ir izplatījušies kopš modernās valsts sākumiem. Pasaules arhīvos ir dokumenti, kas to apliecina. Izņēmums nav arī bijušās PSRS represīvā režīma arhīvi.

Kā norāda autoritatīvs starptautiskais arhīvu eksperts spānis Antonio Gonsaless Kvintana, “arhīvi, kas bija būtiski represīvo darbību veikšanai, jaunajās politiskajās iekārtās (kas garantē brīvību un pienākumus, ko nosaka Vispārējā Cilvēktiesību deklarācija) pārvēršas par nozīmīgu līdzekli jaunu sociālo attiecību dibināšanā”.

Latvijas situācijā laikā, kad notiek pāreja no padomju totalitārās varas sistēmas uz demokrātisku sabiedrību, bijušo padomju represīvā režīma arhīvu (piemēram, Latvijas Komunistiskās partijas, Valsts drošības komitejas, Iekšlietu ministrijas) izvērtēšana XX gs. deviņdesmitajos gados bija kļuvusi par nozīmīgu soli jauna tipa demokrātiskas sabiedrības veidošanā.

90.gadu vidū pēc šo arhīvu atvēršanas cilvēkiem radās iespēja pašiem iepazīt represīvā režīma darbības mehānismu, informācijas vākšanas un uzkrāšanas metodes. Bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentos uzkrātā informācija par iedzīvotājiem ir visai apjomīga, tomēr vienlaikus jāatzīst, ka šīs informācijas ticamība un autentiskums vēl ir pārbaudāma lieta.

No vienas puses, pirmkārt, visās valstīs, kas pārdzīvojušas politisko represiju periodus, ir vērojama interese par bijušo represīvo režīmu arhīviem. Otrkārt, jaunajās demokrātiskajās valstīs (Latvijā, Lietuvā, Igaunijā, Polijā, Slovēnijā, Slovākijā, Horvātijā, Čehijā, Ungārijā, Bulgārijā, Vācijā (VDR „Stasi” arhīvi) u.c. bijušo represīvo režīmu arhīvu dokumenti un tajos esošā informācija ir ļoti svarīga arī individuālo tiesību jomā (pilsoņu sociāli tiesiskā reabilitācija, kompensāciju, pensiju piešķiršana, īpašuma atgūšana un citi aspekti.).

Treškārt, būtiska ir pašas sabiedrības attieksme pret bijušo represīvo režīmu arhīviem, pret savu vēsturi, kuras drūmie pagātnes liecinieki ir arhīvu dokumenti. Šo arhīvu dokumentārā mantojuma izvērtēšanai pēdējo 20 gadu laikā veltītas vairākas starptautiskas konferences Baltijas un Austrumeiropas valstīs, arī Krievijā.

No otras puses, Latvijā MP VDK arhīva dokumentu izmantošana vēstures pētniekiem joprojām ir svarīga Latvijas vēstures aktuālo problēmu (padomju varas represijas pret Latvijas iedzīvotājiem un padomju represīvā režīma darbība; kolaborācijas jautājums; nacionālā pretošanās kustība abiem totalitārajiem (padomju un vācu) režīmiem), holokausta un citu tēmu izpētē. Latvijas Vēsturnieku komisija savus pētījumus, kas tagad apkopoti 28 sējumos, lielā mērā ir balstījusi uz bijušās LPSR VDK arhīva dokumentu izpēti.

Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumenti kā vēstures avots (apliecinātājs) šajā gadījumā iegūst prioritāru nozīmi, ir vitāli svarīgs faktors Latvijas vēstures tēmu izpētē. Vēstures pētniekiem te vēl daudz darāmā.

Runājot par Latvijas PSR MP VDK atstāto arhīva dokumentāro mantojumu, manuprāt, apzīmējums “VDK arhīvu mantojums” ir precīzāks tajā aspektā, ka pēc PSRS sabrukuma un PSRS MP VDK republikānisko struktūru likvidēšanas Baltijas valstīs, šo valstu civilie arhīvi glabāšanā pārņēma tikai daļu no bijušo VDK arhīvu (10. daļas) dokumentiem.

Citai daļai VDK dokumentu tika noteikti izmantošanas ierobežojumi vai dokumenti tika nodoti šo valstu īpašajos arhīvos. Savukārt liela, apjoma ziņā patlaban pat grūti konstatējama daļa dokumentu tika aizvesta uz VDK speciālajiem arhīviem Krievijā.

Nenoliedzami, pašreizējā situācijā bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentiem piemīt gan juridiskā, gan evidences (pierādījuma), gan fiskālā vērtība (īpašuma, mantas kompensācijas) un kā tādi tie tagad vēl aizvien tiek izmantoti gan pilsoņu sociāli tiesiskajā reabilitācijā, gan represiju vaininieku saukšanā pie atbildības, gan vēstures pētījumos.

Par Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu

1991.gada augusta beigās Latvijas Republikas Augstākā Padome pieņēma vairākus likumdošanas aktus, kas atzina Latvijas Komunistiskās partijas darbību par antikonstitucionālu, un lēmumu par PSRS drošības iestāžu darbības izbeigšanu Latvijas Republikā.

Augstākā Padome pieņēma lēmumu abu augšminēto iestāžu arhīvus nodot valsts arhīviem. Tā laika Latvijas Valsts arhīvs (LVA) bijušās LKP dokumentus, vēlāk arī Partijas arhīva dokumentus par laika posmu līdz 1987.gadam (iztrūkst LKP pēdējo gadu dokumenti) saņēma diezgan pilnīgā veidā, bet sliktāka situācija dokumentu pārņemšanā bija ar Latvijas PSR Valsts drošības komitejas dokumentiem (LVA nav nodoti VDK lietvedības dokumenti, pavēles utt.).

Šīs komitejas “vēsturiskā arhīva” (nosacīts apzīmējums – aut.) lielākā daļa nonāca Valsts arhīvā, bet pārējie, tajā skaitā lietvedības un operatīvās darbības dokumenti – citās institūcijās.

Kā vairākus gadus vēlāk atzina LVA direktore D.Kļaviņa, “1991.gadā pieņemtais lēmums bija kļūdains, jo tā laika atbildīgās personas neveica precīzu uzskaitījumu, ko, cik un kāda iestāde pārņēma…”

Turklāt “Likums par arhīviem” tika pieņemts 1991.gada 26.martā, bet bijušās Latvijas KP un VDK dokumenti Valsts arhīva pārziņā nonāca 1991.gada rudenī. Līdz ar to šajā likumā nebija ietvertas normas, kas noteiktu šo arhīvu izmantošanu un aizsargātu trešo personu intereses un tiesības. Patlaban daļēji šo personu intereses aizsargā Fizisko personu datu aizsardzības likums, bet VDK dokumentu izmantošanu reglamentē virkne citu normatīvo aktu.

1991.gada rudenī Valsts drošības komiteja Latvijā tika izformēta. Bijušās VDK dokumentu un citu materiālu pārņemšanu Latvijas īpašumā uzdeva Ministru Padomei, kura šim nolūkam izveidoja īpašu komisiju, un tā pēc saviem ieskatiem, nevis saskaņā ar “Likumu par arhīviem” pieņēma lēmumus par šo dokumentu turpmāko likteni.

Kā liecina SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centra vadītājs Indulis Zālīte, “atsevišķi tika pārņemti operatīva rakstura materiāli – operatīvo uzskaišu un aģentūras materiāli, kas tika nodoti Totalitārisma seku dokumentēšanas centra rīcībā”.

Turklāt liela daļa operatīvās dokumentācijas un arhīvu materiālu tika aizvesti uz Krievijas Federāciju jau sākot ar 80.gadu beigām, bet palikušais VDK dokumentu apjoms laikā līdz 90.gadu vidum sadalījās starp vairākām valsts institūcijām: Latvijas Valsts arhīvu, Policijas akadēmiju, Iekšlietu ministrijas Drošības policiju un Totalitārisma seku dokumentēšanas centru.

Tādējādi jāsecina, ka 1991.gadā Latvijā, likvidējot Latvijas PSR VDK un pārņemot šīs institūcijas dokumentus, netika ievērots viens no svarīgākajiem starptautiskajiem arhīvniecības principiem, proti, provenances princips – viens no arhīvu darbības pamatprincipiem, kas nosaka, ka vienas izcelsmes dokumenti tiktu saglabāti vienkopus. Plašākā nozīmē ietver sevī arī reģistrācijas jeb dokumentu oriģinālās kārtības principu.

Ir jāatzīst, ka Latvijā atstātā VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu tagad ir grūti noteikt, problēma būtu jāpēta.

Latvijas PSR MP VDK arhīva dokumentu mantojums

Runājot par Latvijas PSR MP VDK arhīva (10.daļas) dokumentu sastāvu, pēc visai ticamām, bet nepārbaudītām ziņām, pēc stāvokļa uz 1988.gada 31.decembri VDK (10.daļā) glabājās sekojoši dokumentu kompleksi:

Krimināllietu fonds (pamatfonds un izbeigto lietu fonds) un atbilstoša kartotēka, kā arī šo lietu reģistrācijas žurnāli; Filtrācijas lietu fonds un kartotēka, šo lietu reģistrācijas žurnāli; Latvijas PSR VDK lietvedības materiāli; Latvijas PSR VDK pensijā aizgājušo darbinieku personas lietas; Operatīvās uzskaites lietas; Profilakses materiāli un attiecīga kartotēka; Iznīcinātāju bataljonu kaujinieku personas lietas un šo lietu reģistrācijas žurnāli, kartotēka un pavēles par šo bataljonu personālsastāvu; Speciālo pārbaužu materiāli par personām, kas izbrauc uz ārzemēm; Speciālo pārbaužu lietas ar materiāliem; Speciālo pārbaužu materiāli par jauniesaucamajiem padomju armijas režīma daļās; Aģentu personas lietas; Aģentūras uzskaites kartotēka; Latvijas PSR VDK operatīvās uzskaites kartotēka; “Bandītisko formējumu” dalībnieku, “bandītu atbalstītāju” personas lietas un uzskaites kartotēka; No “bandītisko formējumu” uzbrukumiem cietušo personu uzskaites kartotēka.

Aptuveni līdzīga rakstura dokumentu grupas bija arī Lietuvas PSR VDK un Igaunijas PSR VDK arhīvos, lai gan šeit vērojamas atsevišķas nianses.

Latvijas PSR VDK arhīva (10.daļas) struktūra bija sekojoša:

vadība (2 darbinieki) – daļas priekšnieks un viņa vietnieks, kas pildīja vispārējus uzdevumus; sekretariāts (2-3 darbinieki) – veica slepenās lietvedības dokumentu pārvaldi, reģistrēja saņemtos un nosūtītos dokumentus, veica glabāšanā pieņemto lietu uzskaiti un saraksti ar institūcijām; grupa (4 darbinieki) – nodarbojās ar speciālo pārbaužu veikšanu; grupa (2 darbinieki) – nodarbojās ar speciālo pārbaužu veikšanu par jauniesaucamajiem padomju armijas režīma karaspēka daļās; grupa (3 darbinieki) – veica pārbaudes operatīvās uzskaites dokumentu un kartotēkas apkalpošanu; grupa (2 darbinieki) veica aģentūras uzskaites lietu un dokumentu reģistrāciju un kārtošanu; grupa (2 darbinieki) strādāja ar “profilakšu” materiāliem, kā arī veica dokumentu par iznīcinātāju bataljonu kaujiniekiem un cīņas pret nacionālo pagrīdi apstrādi; viens darbinieks nodrošināja krimināllietu fonda apkalpošanu.

Kopumā VDK arhīvā (10.daļā) 80.gadu beigās strādāja vidēji 18-22 darbinieki, 90.gadu sākumā – ap 30. Būtībā Latvijas PSR MP VDK arhīvs (10.daļa) rūpējās par Latvijas PSR VDK operatīvo vajadzību nodrošināšanu. VDK arhīva (10.daļas) darbu ar VDK dokumentiem reglamentēja virkne PSRS VDK normatīvo dokumentu.

Pēc VDK arhīva dokumentu mantojuma sadalīšanas starp Latvijas tiesībsargājošajām un valsts institūcijām, Latvijas Iekšlietu ministrijā atrodas: PSRS (LPSR) VDK vispārējās lietvedības un slepenās pavēles, rīkojumi, instrukcijas, mācību līdzekļi – 456 vienības; Policijas akadēmijā (tagad likvidēta) atradās Latvijas PSR VDK bibliotēka – ap 9000 vienībām.

SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centrā (TSDC) atrodas: 

operatīvās lietas – 411 sējumi, šo lietu uzskaites žurnāli – 102 vienības; operatīvās uzziņas kartotēka – 9199 kartiņas; aģentūras uzskaites kartotēka – par apmēram 6000 personām; aģentūras reģistrācijas žurnāli (1953-1987) – 53 vienības elektronisko skaitļojamo mašīnu diski un lentas – 130 vienības; VDK pavēļu reģistrācijas žurnāli (1953-1991) – 30 vienības; 5 aģentūras izstrādes žurnāli; 7 operatīvās meklēšanas žurnāli; 2 uzskaites-novērošanas lietu žurnāli; 3 operatīvās novērošanas lietu uzskaites žurnāli un citi – 35 vienības; Latvijas PSR VDK apmeklētāju uzskaites kartotēka (1988-1989) – 209 kartiņas; kartotēka par ārzemniekiem – 4174 kartiņas; kartotēka par ārzemniekiem, kas uzturējušies viesnīcās – 2647 kartiņas; operatīvo materiālu alfabētiskā kartotēka par atsevišķu ārzemju kuģu komandām (no 1971. gada) – 185 kartiņas; Liepājas pierobežas zonas iedzīvotāju, kas nokļuvuši VDK uzmanības lokā, kartotēka – 111 kartiņas; ārvalstu specdienestu XX gs. 20.-30.gadu (Krievijas, Lietuvas, Polijas, Latvijas u.c.) aģentu un aizdomās turēto personu uzskaite ar norādēm par arhīva un personas lietām – 2893 kartiņas; Jēkabpils apriņķa leģionāru, policistu, aizsargu, t.s. vācu spiegu, bandītu atbalstītāju (kas sodīti pēc KPFSR Kriminālkodeksa 58.panta) kartotēka – 2929 kartiņas; darba kartotēka par Otrā pasaules kara laika aģentiem (krievu, vācu u.c.) – 2158 kartiņas; VDK Informācijas analīzes daļas materiāli – instrukcijas, datu bāzes apraksti u.c. – 353 vienības; grāmatvedības dokumenti – aptuveni 90 vienības.

Latvijas Valsts arhīvs bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentus pieņēma vairākos posmos, sākot no 1991.gada septembra līdz 1992.gada augustam, kā arī vēlāk, laika posmā līdz 1997.gadam, saņemot nelielākus dokumentu kompleksus no LR Ģenerālprokuratūras un Iekšlietu ministrijas.

Latvijas nacionālā arhīva Latvijas valsts arhīvā pieņemto Latvijas PSR VDK (un tās priekšteču, tai skaitā Iekšlietu tautas komisariāta ) izcelsmes dokumentu klāsts ir šāds:

1821.fonds “PSRS pārbaudes-filtrācijas punktos un nometnēs ieslodzīto Latvijas iedzīvotāju personas lietas (1944-1952)”; 1.-2. apraksti – filtrācijas lietu pamatfonds un izbeigto filtrācijas lietu fonds, kā arī šo lietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 58436 lietas un attiecīga kartotēka; 1822.fonds “Latvijas PSR Valsts drošības ministrijas iznīcinātāju bataljoni (1944-1956 [1991])”. 1.-2. apr. – pavēles, uzskaites grāmatas un sarakstes dokumenti par Latvijas PSR VDM iznīcinātāju bataljonu personālsastāvu; Iznīcinātāju bataljonu kaujinieku komandējošā sastāva personas lietas, šo lietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 3082 lietas un kartotēka ar 44 000 kartītēm; 1825.fonds “Latvijas PSR VDK dokumentu kolekcija”, 1.-4. apr. – Latvijas PSR VDK saņemtie un speciālai pārbaudei paredzētie pilsoņu dokumenti (1961-1991); Nacionālo partizānu formējumu uzskaites grāmata, kartotēka (1944-1956) – ar 32 404 kartiņām; Latvijas PSR VDK apriņķu, pilsētu un rajonu slepenās lietvedības dokumentu uzskaites žurnāli, veidlapu paraugi (1940-1991); Latvijas PSR VDK rakstītie Vācu drošības policijas palīgvienības “Arāja komanda” dalībnieku uzskaites dokumenti (1952-1977), pavisam 504 lietas.

1846.fonds “Latvijā apglabāto vācu karagūstekņu kapu grāmatas (1945-1950)”. 1. apr. – lietvedības dokumenti – kopskaitā 31 lieta; 1847.fonds “PSRS Iekšlietu (Valsts drošības) ministrijas Iekšlietu karaspēka 5. strēlnieku divīzija (1944-1956)” – 1. apr. – lietvedības dokumenti – 16 lietas; 1894.fonds “1949. gada 25. martā no Latvijas izsūtīto iedzīvotāju personas lietas (1949-1954 [1992]) – 1.-4. apr. – izsūtīto personu uzskaites lietas; izsūtīšanai paredzēto iedzīvotāju saraksti; ešelonos Nr. 97320 – Nr. 97351; Nr. 97383 izsūtīto personu saraksti, izsūtīšanas lietu reģistrācijas žurnāli un attiecīgā kartotēka – kopā 13 358 lietas.

1986.fonds “Latvijas PSR VDK par sevišķi bīstamiem pretvalstiskiem noziegumiem apsūdzēto personu krimināllietas (1919-1991)” – 1.-4. apr. – krimināllietu pamatfonda krimināllietas, uzraudzības lietas, pārbaudes materiāli; izbeigtās krimināllietu fonda krimināllietas; krimināllietu reģistrācijas žurnāli – kopskaitā 52 653 lietas un kartotēka ar 93 608 kartītēm; 1987.fonds “1941.gada 14.jūnijā no Latvijas izsūtīto iedzīvotāju personas lietas (1941-1956 [2000])” – 1. apr. – izsūtīto iedzīvotāju uzskaites un personas lietas – kopā 5165 lietas; 1994.fonds “1945.-1955. gadā no Latvijas izsūtīto vācu tautības iedzīvotāju, bezvalstnieku, reliģisko sektu dalībnieku un antisociālu elementu personas lietas (1945-1955 [2001])” – 1. apr. – izsūtīto iedzīvotāju personas lietas, – kopā 1239 lietas.

Tāds kopumā ir Latvijas PSR Valsts drošības arhīva dokumentu mantojums. Pārņemot bijušās VDK arhīva dokumentus, Valsts arhīva arhīvisti vadījās pēc viena no galvenajiem arhīvniecības principiem, proti, dokumentu oriģinālās kārtības principa. Raksturojot kopumā LVA esošo VDK dokumentu kompleksu, jāsecina, ka tas ir viena rakstura – proti, saistīts ar padomju represīvā režīma cilvēktiesību pārkāpumiem.

Daži secinājumi

Pirmkārt, Latvijā palikušā bijušās Latvijas PSR VDK arhīva dokumentu mantojuma pilnīgumu joprojām grūti noteikt, jo pārņemot dokumentus, netika ievērots provenances princips (dokumentus pārņēma Valsts arhīvs, LR Ģenerālprokuratūra, Iekšlietu ministrija, SAB Totalitārisma seku dokumentēšanas centrs) un līdz ar to bijušās VDK dokumenti ir sadrumstaloti nodalīti starp institūcijām, sarežģīti (bet ne neiespējami) noteikt kopsakarības un gūt viengabalainu priekšstatu par VDK arhīva dokumentu sastāva pilnīgumu. Tie ir zinātniski jāizvērtē.

Otrkārt, pārņemot VDK dokumentus, Latvijas likumdevējs nebija nodrošinājis pietiekamu likumdošanas normatīvo bāzi, kas līdz pat šodienai apgrūtina VDK arhīva dokumentu saglabāšanu, aprakstīšanu un izmantošanu.

Treškārt, uz Krieviju aizvesto VDK dokumentu sastāvs, saturs un apjoms nav zināms (joprojām pilnībā apzināts), un tas apgrūtina Latvijā atlikušo valsts drošības arhīvu dokumentu sastāvu pilnvērtīgi pētīt arī no avotpētniecības viedokļa un citiem aspektiem.

Ceturtkārt, Latvijā palikušo VDK dokumentu lielākā daļa izmantojama kā juridiskā pierādījuma dokumenti (VDK krimināllietas, filtrācijas lietas un citi dokumenti), ko arī valsts institūcijas izmanto atbilstoši Latvijas likumdošanai (arhīvi sniedz izziņas, tiesībsargājošās institūcijas pēta cilvēktiesību pārkāpumus un noziegumus pret cilvēci). Savukārt Latvijas nacionālās vēstures pētniecības iestādes izmanto VDK arhīva dokumentus vēsturiskās patiesības noskaidrošanā un aktuālo vēstures problēmu pētniecībā.

Piektkārt, avotpētniecības nolūkos svarīgi būtu salīdzināt Latvijas PSR VDK arhīva dokumentu sastāva un satura pilnīgumu ar Lietuvas un Igaunijas radniecīga veida dokumentiem (tas būtu atsevišķa raksta temats turpmākajam – aut.), jo VDK darbības principi šajās valstīs bija līdzīgi. Iespējams, tas sekmētu dziļāku situācijas izpratni un VDK dokumentu avotpētniecisko apriti.

Pēdējo vairāk nekā 20 gadu garumā Latvijas PSR Valsts drošības komitejas arhīva dokumenti jau ir kļuvuši par vērtīgu informācijas avotu, ko izmanto vēstures pētnieki. To apliecina Latvijas Vēsturnieku komisijas sagatavoto rakstu 28 sējumi, kas lielā mērā tapuši, pateicoties minēto VDK arhīva dokumentu izpētei.

Jācer, ka arī turpmāk šie dokumenti kļūs par vērtīgu izziņas avotu padomju totalitārā represīvā režīma noziedzīgās darbības pētniecībā Baltijas valstīs.

Raksts pirmo reizi saīsinātā variantā bez atsaucēm publicēts LU žurnālā “Latvijas Vēsture” Nr.4(56), 2004.-61.-65.lpp.

Autors ir Dr.hist., Latvijas Nacionālā arhīva Latvijas Valsts arhīva Dokumentu aprakstīšanas daļas galvenais arhīvists

 

 

April 23, 2014 Posted by | arhīvi, KGB, PSRS, čeka | Leave a comment

Boļševiku veiktās masu slepkavības Rietumukrainā 1941.g.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)

Расстрелы заключенных в июне-июле 1941 года. Как это было (ФОТО)

Фото:   Расстрелы заключенных в июне-июле 1941

Такого не делали ни поляки в 1939-м, ни нацисты в 1944-м. Советская милиция расстреливала массово — из автоматов, через окошки для передачи пищи. Или бросала в камеры гранаты. Некоторые из этих камер пришлось замуровать — и эксгумацию провели уже зимой.

Июнь 1941 года запомнился на Западной Украине не только нападением нацистской Германии, но и кровавыми расправами, совершенными якобы своим же государством в тылу.

Речь идет о доселе неслыханном явлении, даже в практике Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) СССР — массовых расстрелах политических заключенных в тюрьмах Западной Украины в течение конца июня — начала июля 1941 года.

Эта публикация посвящена массовым убийствами во Львове.

Первая страница расстрельного списка тюрьме № 3 в Золочеве. Четко видны надписи на документе - вынесение приговора начальником следственной части УНКГБ по Львовской области Шумаковым и наложение санкции к исполнению приговора прокурором Львовской области Харитоновым. Два человека решили судьбу тысяч... Архив Центра исследований освободительного движения (ЦИОД)

Первая страница расстрельного списка тюрьме № 3 в Золочеве. Четко видны надписи на документе — вынесение приговора начальником следственной части УНКГБ по Львовской области Шумаковым и наложение санкции к исполнению приговора прокурором Львовской области Харитоновым. Два человека решили судьбу тысяч… Архив Центра исследований освободительного движения (ЦИОД)

На примере Львова можно точно показать кровавую деятельность «доблестных борцов с контрреволюцией».

В самом Львове было три тюрьмы: № 1 — на Лонцкого, № 2 — Замарстыновская и № 4 — Бригидки. Тюрьма № 3 находилась в замке г. Золочева, что около семидесяти километров от Львова — сюда отправляли заключенных, когда львовские тюрьмы были переполнены (а все-таки были переполнены: в тюрьме на Лонцкого при лимите в 1500 человек находились 3 638 заключенных).

Левая часть предыдущего документа. Надпись красным карандашом, сделанная рукой следователя Шумакова: "Приговор как врагов народа расстрелять". И фамилии - Баренлейм (?), Дидух, Крачковский, Цверлинг, Бондарь, Мазурчак, Котик...

Левая часть предыдущего документа. Надпись красным карандашом, сделанная рукой следователя Шумакова: «Приговор как врагов народа расстрелять». И фамилии — Баренлейм (?), Дидух, Крачковский, Цверлинг, Бондарь, Мазурчак, Котик…

В тюрьмах Львовщины по состоянию на 22 июня 1941 года было 5424 заключенных. Большинству инкриминировали преступления по статье 54 уголовного кодекса РСФСР, то есть — контрреволюционную деятельность.

Немедленными официальными мероприятиями в решении проблемы переполненности тюрем стали приказ № 2445/М наркома государственной безопасности Меркулова от 23 июня 1941 г. и приказ начальника тюремного управления НКВД УССР капитана государственной безопасности Филиппова от 23 июня 1941 г.

Правая часть предыдущего документа. Надпись черными чернилами - разрешение на казнь - написана рукой прокурора Львовской области Харитонова: "Расстрел как врагов народа санкционирую".

Правая часть предыдущего документа. Надпись черными чернилами — разрешение на казнь — написана рукой прокурора Львовской области Харитонова: «Расстрел как врагов народа санкционирую».

В первом документе говорилось о срочном учете всех заключенных в тюрьмах и деление на подлежащих депортации в концлагеря ГУЛАГа, и тех, кого необходимо расстрелять (это задача возлагалась на местное руководство НКГБ).

Во втором документе говорилось об эвакуации заключенных, к нему прилагался «План эвакуации», согласно которому депортации из Львовской области подлежало 5 000 арестантов. Для этого выделялось 204 вагона.

Согласно инструкции НКВД СССР от 29 декабря 1939 г., один вагон эшелона вмещал тридцать депортированных лиц; следовательно, указанных вагонов хватало бы на эвакуацию 6800 заключенных. Однако эвакуировали только 1822 из 5 000 запланированных.

Сташинский Петр Васильевич (1904-1941 гг.), уроженец с. Борщевичи Ново-Яричевского р-на Львовской области. Арестован 9 октября 1940 г. Член “Просвіти”, организации "Сила" и ОУН. Обвиняемый по ст. 54 пп. 6, 11 УК УССР. Расстрелян в тюрьме № 1 г. Львова на улице Лонцкого 26 июня 1941 года. Фото довоенных времен, сделанное на площади Рынок во Львове. Архив ЦИОД

Сташинский Петр Васильевич (1904-1941 гг.), уроженец с. Борщевичи Ново-Яричевского р-на Львовской области. Арестован 9 октября 1940 г. Член «Просвіти», организации «Сила» и ОУН. Обвиняемый по ст. 54 пп. 6, 11 УК УССР. Расстрелян в тюрьме № 1 г. Львова на улице Лонцкого 26 июня 1941 года. Фото довоенных времен, сделанное на площади Рынок во Львове. Архив ЦИОД

3602 человека остались в тюрьмах Львова. А куда делись эшелоны — документы молчат.

Сами же экзекуции начались 22 июня — расстреляны приговоренные к смертной казни. Из промежуточного отчета начальника тюремного отделения УНКВД Львовской области Лермана известно, что по состоянию на 24 июня в тюрьмах Львова и Золочева было расстреляно 2072 человек.

26 июня утвердили расстрельные списки — еще 2068 человек подлежали уничтожению. Их убили в течение 24-28 июня.

Трупы расстрелянных заключенных в камере тюрьмы на Лонцкого. Львов, 1 июля 1941 года. Некоторые такие камеры немцам пришлось замуровать, чтобы избежать эпидемии. Повторную эксгумацию провели в феврале 1942 г., когда ударили морозы. Архив ЦИОД

Трупы расстрелянных заключенных в камере тюрьмы на Лонцкого. Львов, 1 июля 1941 года. Некоторые такие камеры немцам пришлось замуровать, чтобы избежать эпидемии. Повторную эксгумацию провели в феврале 1942 г., когда ударили морозы. Архив ЦИОД

Таким образом во Львовской области было расстреляно 4140 заключенных. Однако подсчеты не согласуются: осталось в тюрьмах 3 602 лица, а расстреляли больше.

Ответ на этот вопрос дает докладная того же Лермана: здесь речь шла также о поступлении новых заключенных. Тюремные документы на этих людей должным образом не оформляли.

В большинстве случаев даже не оглашали обвинений, однако уверенно называли причастными к ОУН, шпионами, диверсантам — то есть лицами, которые подлежат расстрелу.

Процесс эксгумации расстрелянных заключенных в тюрьме. 3 июля 1941 г., г. Львов. Для проведения этих работ немцы принудительно согнали львовских евреев. Архив ЦИОД

Процесс эксгумации расстрелянных заключенных в тюрьме. 3 июля 1941 г., г. Львов. Для проведения этих работ немцы принудительно согнали львовских евреев. Архив ЦИОД

Это лишь один фрагмент трагической статистики. Истинная картина раскрывается, если взглянуть на всю карту Западной Украины — около 24 тысяч убитых.

Сначала применяли привычную для НКВД практику: индивидуально, в спецкамере, выстрел в затылок. Когда приближался фронт, а планы не были выполнены — расстреливали массово: сгоняли заключенных в камеры подвалов и через дверцу для передачи пищи стреляли из автоматического оружия.

Окошко открывалось — и узник, вместо еды для поддержания жизни, видел средство уничтожения… последнее, что видел в жизни).

Львовяне ищут среди расстрелянных своих родных во дворе тюрьмы № 1. Львов, 3 июля 1941 г. Архив ЦИОД

Львовяне ищут среди расстрелянных своих родных во дворе тюрьмы № 1. Львов, 3 июля 1941 г. Архив ЦИОД

А в последние дни — бросали в камеры гранаты. Или открывали двери камер; заключенные выходили в коридор, думая, что их отпускают, и в этот момент их расстреливали из автоматического оружия.

Тела вывозили грузовиками и хоронили в спецместах, которые сегодня постепенно открывают археологи.

Однако перед самым приходом немцев чекисты, спеша, хоронили убитых во дворах и подвалах тюрем. Впоследствии раскопки этих гекатомб стали материалом для нацистской пропаганды — конечно, не из соображений человечности.

Происходило также и уничтожение эвакуированных заключенных в центрально-восточных областях Украины — в пересыльных тюрьмах Умани, Киева и Харькова. Эти города были так называемыми промежуточными пунктами этапирования, где происходило перемешивание заключенных, чтобы избежать восстаний и массовых побегов во время депортации.

Нацистская пропаганда расстрелянных в тюрьмах - в основном украинцев, поляков и евреев - называла фольксдойче. Надпись немецкого корреспондента Губнера на фото последствий массовых расстрелов заключенных. Архив ЦИОД

Нацистская пропаганда расстрелянных в тюрьмах — в основном украинцев, поляков и евреев — называла фольксдойче. Надпись немецкого корреспондента Губнера на фото последствий массовых расстрелов заключенных. Архив ЦИОД

Заслуживает отдельного внимания Залищицкая трагедия на Тернопольщине, когда из тактических соображений был разрушен железнодорожный мост через Днестр, а с обеих сторон пустили два эшелона по семь вагонов с заключенными (14 вагонов, каждый с 50-70 арестованными).

НКВД решил проблему быстро: вагоны облили горючим, подожгли и сбросили в реку. Берега Днестра здесь очень высокие и крутые — не выжил никто.

Конечно, советская пропаганда «повесила» все эти преступления на нацистов (как, впрочем, и расстрелы польских военнопленных), и, к сожалению, эти мифы привидениями ходят даже сегодня.

Удивление и ужас на лице львовянки, которая только что вошла во двор тюрьмы. 3 июля 1941, г. Львов. Архив ЦДВР

Удивление и ужас на лице львовянки, которая только что вошла во двор тюрьмы. 3 июля 1941, г. Львов. Архив ЦДВР

Западная общественность пережила шок от увиденного. Ведь такого не делали поляки в начале Второй мировой в 1939-м (тогда тюрьмы открыли и освободили всех политических заключенных, и даже предупреждали о том, что двигаться нужно исключительно на восток, поскольку в прифронтовой зоне бывших узников могут и расстрелять).

Впоследствии, в 1944-м такое не сделали и нацисты (администрация оставляла живыми узников концлагерей перед приходом союзников). И это страшное в своей бессмысленности массовое убийство арестованных стало одним из главных факторов укоренения антисоветских позиций тогдашнего и последующих поколений.

Ежегодно львовская община приходит в тюрьмы, помянуть погибших, а в бывшей тюрьме № 1 на Лонцкого ныне действует музей-мемориал памяти всех жертв оккупационных режимов.

Игорь Деревьяный, историк, научный сотрудник Национального музея-мемориала жертв оккупационных режимов «Тюрьма на Лонцкого», опубликовано в издании «Історична правда»

 

April 21, 2014 Posted by | boļševiki, noziegumi pret cilvēci, PSRS, Vēsture | Leave a comment

Kāds 1948. gada skandāls literatūrzinātnē. 2. daļa

Silvija Radzobe: Kāds 1948. gada skandāls literatūrzinātnē. Čaks un Upīts. 2. daļa

 1. daļa lasāma šeit

Galvenais apsūdzētājs

Andrejs Upīts – ne tikai ievērojams rakstnieks, bet arī neticami daudzu administratīvu pienākumu veicējs – 40. gadu otrajā pusē ir padomju varas īpaši uzmīļots. Savā 70. dzimšanas dienā – 1947. gada 5. decembrī –, kas tiek publiski atzīmēta Universitātes aulā, piedaloties visiem vadošajiem LPSR partijas un valdības dižvīriem, pār viņu nogāžas tik skaļu slavinājumu brāzmas, ka tas jau šķiet negaumīgi. Tā joprojām stiprā staļinisma ērā, kas gan, kā mēs tagad zinām, jau tiecas pretī savam norietam, netiek godināts neviens cits latviešu rakstnieks. Taču arī Andrejs Upīts, kā izrādās, nebija aizsargāts no uzbrukumiem par nepietiekamu idejiskumu.

Izpētot Valsts un Partijas arhīvos līdz šim pētnieku neanalizētus dokumentus, izdevās rekonstruēt kādu pret Upīti vērstu gluži vai sazvērestību, kas notiek 1948. gada sākumā.

Divus mēnešus pēc Upīša slavenās jubilejas “Literatūras un Mākslas” pirmajā lappusē parādās anonīms raksts “Latvijas Padomju rakstnieku savienībā”[1]. Tajā Andrejs Upīts gan netiek saukts vārdā, taču jebkuram ir skaidrs, ka runa ir tieši par viņu.

Raksts, kura autors, kā vēlāk noskaidrojas, ir Vladislavs Kaupužs, atreferē 29. janvārī notikušo Rakstnieku savienības sapulci, veltītu Ukrainas Rakstnieku savienības 1947. gada septembra plēnuma rezolūcijas apspriešanai. Ar referātu sapulcē uzstājies Jānis Niedre. Atsaucoties uz Ukrainas situāciju pēc VK(b)P CK vēsturiskajiem lēmumiem par ideoloģiskiem jautājumiem, viņš konstatē, ka, pretēji kā Ukrainā, latviešu padomju literatūrā buržuāziski nacionālistiskās tendences nav konstatētas. Tomēr atrod citu nozari, kas pelnījusi bargu kritiku – latviešu literatūras pētniecību, kas tad arī kļūst par sapulces upurjēru. Referents ir principiāls un kritikas kaismi vērš pamatā pret LVU Filoloģijas fakultāti, uzsverot, ka “profesora J. A. Jansona literatūras programma universitātes filoloģijas fakultātes studentiem faktiski bāzējas uz reakcionārās t.s. vienotā tecējuma teorijas principiem, kas asi kritizēta Ukrainas Padomju rakstnieku savienības plēnumā. Prof. J. A. Jansons savā literatūras programmā latviešu tautu līdz 19. gs. parāda kā vienotu, bez šķiru cīņām un pretišķībām. (..) Programmas sastādītāji (..) faktiski nokļuvuši buržuāziskās Latvijas reakcionāro literatūras pētnieku iespaidā. Daži literatūras pasniedzēji, jo sevišķi apskatot mūsu tautas folkloru, arvienu turpina kultivēt buržuāzisko literatūras pētnieku reakcionāros uzskatus, ka latviešu tautai it kā esot sevišķas izcilas īpašības iepretim citām tautām – latviešu tautas darba mīlestības, pazemības utt. tikumi, kas to nostāda īpašā stāvoklī. Tas nav nekas cits kā viens no nacionālšovinisma izpausmes veidiem, ko kritizēja arī Ukrainas rakstnieku plēnums.”[2]

Debatēs pirmais uzstājas Ignats Muižnieks, pakļaujot kritikai arī otru LPSR vadošo literatūras pētniecības iestādi – Literatūras institūtu. Izteiksmes stils ir kaujiniecisks: “Mūsu uzdevums ir atmaskot un sakaut tās kaitīgās teorijas, kas izskan universitātes sienās un arī ZA Literatūras institūtā. Nav normāli, ka Literatūras institūta darbinieki atraujas no aktuālām latviešu un padomju literatūras pētniecības problēmām.. .”[3]

Taču par galveno Literatūras institūta apsūdzētāju – gan galēji asā izteiksmes stila, gan daudzo negatīvā kontekstā minēto uzvārdu ziņā – kļūst Aleksandrs Čaks, ZA Valodas un Literatūras institūta “vecākā zinātniskā līdzstrādnieka vietas aizvietotājs” uz pusslodzi. (Čaks institūtā strādā kopš 1947. gada 1. novembra, savienojot šo darbu ar speckorespondenta pienākumiem laikraksta “Cīņa” kultūras nodaļā.) Publikācijā, kas veltīta sapulces atreferējumam, Čaks citēts apmēram tikpat plaši kā Niedres referāts, radot iespaidu, ka viņi abi bija galvenie “atmaskotāji”. Kaut gan sapulces protokola pierakstā redzams, ka bija arī par Čaku daiļrunīgāki biedri. Tātad sanāksmes atreferējums presē ir zināmā mērā tendenciozs, lai arī dzejniekam netiek piedēvēts teksts, ko viņš nav teicis, tieši otrādi – noklusētas dažas frāzes, kas runātājam, no mūsdienu viedokļa raugoties, neliktu izskatīties tik slikti. Piemēram, Čaks savu uzrunu sāk ar teikumu: “Pret Tautas rakstnieku A. Upīti man tāpat kā visiem ir vislielākā cienība.”[4]

“Literatūrā un Mākslā” tātad lasām: “Asi pret ZA Literatūras institūta darbu vērsās A. Čaks, aizrādīdams, ka Literatūras institūta darbinieki nodarbojas ar pilnīgi nevajadzīgām lietām, bet neinteresējas par padomju literatūru, nemaz jau nerunājot par tās pētniecību. Kā raksturīgu piemēru A. Čaks min to, ka Literatūras institūtā nav gandrīz nevienas padomju literatūras grāmatas, ka vairumam tā līdzstrādnieku nav priekšstata par padomju literatūru, kā arī nav nopietnas vēlēšanās to studēt, tajā pašā laikā atsevišķi institūta darbinieki apņēmušies šai piecgadē pētīt Apsīšu Jēkaba sirdsšķīstus ļaudis u.tml. “problēmas”. Tāds nenormāls stāvoklis ir jālikvidē, jo pretējā gadījumā iznāk, ka institūts veltīgi izšķiež valsts līdzekļus, kas domāti plašiem literatūras pētniecības darbiem. Institūta darbinieki – A. Birkerts, A. Ķeniņš, S. Sirsone, K. Kundziņš u.c. ar līdzšinējo darbu pierādījuši, ka šīs zinātniskās iestādes darbu veikt nav viņu spēkos.”[5]

Atreferētajā sapulcē Čaks cita starpā verbalizē arī kādu personiska rakstura tēzi, kas “Literatūrā un Mākslā” nav minēta: “Sirsone nezina, kas ir Fadejevs un Simonovs, lai gan strādā kā institūta vadītāja vietniece. Zinātniskās padomes sēdēs es ar Damburu neesam uzaicināti. Zinātniskajā padomē piedalās Sirsone, Ķeniņš, A. Birkerts, Grase u.c.”[6] Tas ir viens no ļoti nedaudziem pēckara perioda materiāliem, kur pausta kāda Čaka nepārprotami personiska rakstura vēlme. Rodas iespaids, ka viņš gribētu būt institūta zinātniskās padomes loceklis. Dīvaini, jo tas ir neapmaksāts, garlaicīgs, domāju, īpaši dzejniekam, papildu pienākums. Tiesa, zinātniskā padome lēma par kadriem, apstiprināja gada plānus un atskaites par tiem, apsprieda sarakstītos zinātniskos darbus. Padomē institūta direkcija nozīmēja nodaļu vadītājus un kompetentākos pētniekus. Tātad iemesli varētu būt vairāki: godkāre, pašapliecināšanās tieksme, arī – cerības, ka “statuss” aizsargās. Kaut vai tādēļ, ka piedalīšanās padomē nodrošināja tiešu un plašāku informāciju par institūta profesionālo un palaikam arī politisko stratēģiju, gaidāmajiem vadības lēmumiem nekā citiem darbiniekiem

Kā lakoniska piebilde izskan “Literatūras un Mākslas” publikācijas beigu teikums: “Tikpat asi Literatūras institūta darbu kritizēja arī pārējie runātāji – K. Krauliņš, I. Lēmanis, J. Niedre, E. Damburs, A. Grigulis, V. Lukss, atzīmējot Literatūras institūta vadības nepieļaujamo iecietību pret visiem institūta darba trūkumiem un aplamībām, kas kavē izvērst literatūras pētniecības darbu.”[7] Ir loģiski, ja lasītājs no šāda teksta secina, ka galveno toni Literatūras institūta – tostarp tā vadītāja Andreja Upīša kritikā – uzdod Čaks, kam pārējie tikai piebalso. Lai gan no protokola redzams, ka ļoti indīgas piezīmes institūta darbam velta arī Grigulis, Niedre, Kārlis Krauliņš.

Provokācijas mehānisms

Kā uz šo publikāciju reaģēja institūta direktors? Upīts sēdē nebija bijis klāt, un, spriežot pēc dažām viņa turpmākām reakcijām, sirmais latviešu Gorkijs, izlasījis sev kā vadītājam veltītās bargās apsūdzības, uz brīdi zaudē valodu. Tad saceļ traci, iniciējot veselas divas sapulces publikācijas apspriešanai. Tā viņam liek rīkoties, nojaušams, ne tikai augsti stāvoša ierēdņa ambīcijas, saņemot nepelnītu kritiku, bet arī pamatots aizvainojums par situāciju, ko ar pilnām tiesībā iespējams uztvert kā aizmugurisku nodevību.

Upīts galu galā ir abu iestāžu – kā Rakstnieku savienības, tā institūta – vadītājs. Neviens pie viņa iepriekš nav vērsies ar kritiskiem ierosinājumiem un pārmetumiem. Tai skaitā arī Čaks, kas ir viņa padotais divkārt – gan kā Rakstnieku savienības biedrs, gan kā institūta līdzstrādnieks.

Pēc Upīša iniciatīvas sasauktajā Rakstnieku savienības valdes sēdē 1948. gada 4. februārī piedalās valdes locekļi Kārlis Krauliņš, Jānis Grants, Kārlis Ozoliņš, Anna Sakse, Jūlijs Vanags, Jānis Sudrabkalns, Indriķis Lēmanis, Ignats Muižnieks, kā arī pieaicinātie biedri Jezups Laganovskis, Vladislavs Kaupužs, Čaks, Edgars Damburs, Ādolfs Talcis. Sarunu sāk Upīts. Viņš atzīmē, ka “Literatūras un Mākslas” raksts bijis kaut kas līdz šim nepieredzēts, jo tas uzbrūk viņam kā Literatūras institūta vadītājam un Rakstnieku savienības valdes priekšsēdētājam, “apvainojot to, respektīvi, mani gandrīz visos iedomājamos noziegumos”[8], kā, piemēram, īsi kopsavelkot – nepieļaujamā iecietībā pret visiem bezgalīgajiem trūkumiem institūtā, nenormālā stāvokļa nodibināšanā, padomju kultūras apzinātā ignorēšanā, institūta uzdevumu sabotāžā, kaitīgu teoriju pieļaušanā, materiālā kaitēšanā valsts un tautas interesēm. Protams, Upīts ir dusmīgs un sašutis, bet īstenībā visai precīzi uzskaita viņam inkriminētos grēkus. Pamatoti ir arī Upīša vārdi, ka “Damburs un Čaks rīkojās aplami, negriezdamies pie institūta vadītāja, ja viņiem bija kādi iebildumi pret institūtu”[9]. Upīts dara zināmu, kādos apstākļos Čaks sācis darbu institūtā: “Savā laikā uzaicināju institūtā strādāt Griguli. Tas atteicās. Tad aicināju no Rakstnieku savienības Damburu un Čaku.”[10] Tāpat direktors ir sašutis, ka “pēc pārrunājamā raksta publicēšanas Damburs un Čaks piesūtījuši man rakstu, kurā viņi atsakās no darba institūtā. Šķiet, ka valdei vajadzētu pieņemt lēmumu, kas uzdod Damburam un Čakam turpināt darbu institūtā, jo, kamēr viņi nav nodevuši viņiem uzticētos darbus, es viņus nevaru atbrīvot.”[11]

Rodas iespaids, ka, līdzīgi kā citos gadījumos, Rakstnieku savienība tiek uzskatīta (un arī pati labprāt uzņemas tādu lomu) ne tikai par republikas literārās, bet arī pedagoģijas un literatūrzinātnes idejisko virsvadoni, tādu kā mazo partijas centrālkomiteju, kuras varā jebkurā situācijā ir “atrast” vainīgos un tos sodīt. Arī šai reizē Upīts vēršas pie Rakstnieku savienības valdes, lai tā liek Čakam un Damburam darbu institūtā turpināt. Kas, no mūsdienu viedokļa raugoties, šķiet neloģiski, jo Rakstnieku savienība ir radoša apvienība, bet Institūts – no Rakstnieku savienības neatkarīga pētnieciskā iestāde, kam pašai savi kadri, administrācija, likumi un lēmumi.

Turpmākajā sapulces gaitā notiek gara, juceklīga un divkosīga izskaidrošanās. Neviens Andrejam Upītim neatvainojas, lai gan viņam aizmuguriski notikusī sapulce un iznīcinošā publikācija neapšaubāmi ir neētisks akts. Uzmanības centrā nonāk sēdes atspoguļojums laikrakstā, ne pati sēde. Tiek spriedelēts, kuram ar kuru rakstu vajadzēja saskaņot, cik adekvāti tas atspoguļo notikušo, cik slikti vispār tiek vadīts laikraksts “Literatūra un Māksla”. Tās galvenais redaktors Jānis Grants, kurš par minēto publikāciju ticis izsaukts uz LK(b)P Centrālo komiteju un tur kritizēts, tik ļoti sarūgtinās, ka sāk runāt nesakarīgi, kulminējot histērijā: “Raksts (..) nav no sliktākajiem. (..) Raksts nav domāts RS priekšsēdētājam, kas ir viens no redzamākiem cilvēkiem mūsu republikā. Centrālajā komitejā aizrādīja, ka raksts par maz vēl ass, par maz sagatavots, tādu rakstu nedrīkstēja publicēt. (..) CK mani pataisīja par meņševiku (..). Atzīstu, ka raksts bija slikts. Rīt atnesīšu ārsta apliecību par savu veselības stāvokli. Katru dienu spļauju asinis, neesmu spējīgs vadīt laikrakstu, aiziešu slimības atvaļinājumā uz 2-3 mēnešiem un pēc tam darbā neatgriezīšos. (..) Fakti, kas minēti avīzē, ir pareizi, tikai taktiski nav pareizi.”[12]

Sapulces debašu daļā vārds tiek dots arī Čakam. Viņš neatsakās no 29. janvāra sapulcē teiktā: “Es katru dienu eju uz institūtu un zinu, kādi tur ir darbinieki un kāds viņu noskaņojums. (..) Sapulcē runāju par to, ka institūtā jāceļ darbinieku kvalifikācija, ka darbinieki vēl nav pārauguši par padomju cilvēkiem.”[13] Nepievērsīsim uzmanību to dienu aktuālajai klišejai par pāraugšanu un padomju cilvēkiem, jo būtiskākais tiek pateikts nākamajā teikumā. No tā uzzinām, ka dzejnieks sapulcē nebūt ne pēc savas iniciatīvas rāvies pie vārda: “.. sapulcē b. Krauliņš jautāja, lai pastāstot par institūta darbu.”[14] Tātad Čaku izprovocē biedrs Krauliņš, kuram, kā vēlāk redzēsim, ir personiskas intereses – vēlme dabūt kādu vadošu amatu Literatūras institūtā. Un kādēļ ne galveno? Visdrīzāk tā nebija Krauliņa pēkšņa improvizācija sapulces laikā, Čaks bija pasūtīts runāt jau pirms tam. Tādu viedokli pauž arī Valdis Rūmnieks un Andrejs Migla savā romānā “Čaks”[15]. Iespējams, ka saskaņoti tika pat nosaucamo grēkāžu vārdi – Atis Ķeniņš, Antons Birkerts, Helga Grase, Skaidrīte Sirsone, Kārlis Kundziņš. Pirmie trīs no šī saraksta jau regulāri bija tikuši kritizēti presē un Rakstnieku savienības sapulcēs par buržuāziski nacionālistiskiem uzskatiem, kurus tie ievazā latviešu padomju literatūrzinātnē. Lai arī nepatīkami redzēt, ka Čaks sit pakritušos. Tas ir – dara tieši to, ko precīzi tādā pašā formā vērsīs pret viņu pašu, kad viņš 1949. gadā netaisnīgi tiks apsūdzēts teātra kritiķu-kosmopolītu kampaņas laikā.

Bailes

Čaka bailes no iespējamām represijām, dažkārt sakāpinātas pat līdz slimīgiem apmēriem, atceras vairāki viņa laikabiedri. Piemēram, Grigulis stāsta:Čaks bija ļoti noslēgts cilvēks. Un daudzus noslēpumus viņš aiznesa kapā. Viņam bija arī vajāšanas mānija. Pēckara gados mēs reiz gājām gar kanāla malu Bastejkalnā, un viņš teica man: “Aizej uz CK, lai tā stājas sakaros ar drošības komiteju un uzzina, ko no manis īsti grib. Redzi, redzi, tie divi, kas nāk aiz mums, – tie man seko.” Viņam bija bail no savas pagātnes. Viņam it kā bija bail, ka viņam būs par kaut ko jāatbild.”[16] Droši vien jāņem vērā arī Mildas Grīnfeldes apsvērumi: ” Čakam bija sirds slimība, un sirds slimība, kā zināms, baiļu izjūtas arī pavairo.”[17]

Čaka nepārtraukto baiļu iemesli varēja būt vairāki. Nozīmīgs ir nepārtrauktais spriedzes stāvoklis, kādā viņam nācās dzīvot kopš 1946. gada, kad viņu nepārtraukti kritizēja par formālismu dzejā. Čaka vārds regulāri tiek minēts gan kritiskos avīžrakstos, gan Rakstnieku savienības sapulcēs. 1946. gadā pēc VK(b)P CK lēmumiem par žurnāliem “Zvezda” un “Ļeņingrad” tika konfiscēts un iznīcināts viņa dzejoļu krājums “Zem cēlās zvaigznes” – iespiests, bet tā arī līdz grāmatveikalu letēm nenonācis. Hipotētiski pieļaujams, ka 1948. gadā Čaka lēmumu publiski kritizēt Upīti netieši varēja ietekmēt viņa bažas par sava manuskripta likteni – “Zem cēlās zvaigznes” otrs – rediģēts un pārkārtots – manuskripts atradās izdevniecībā: pozitīvs lēmums par tā izdošanu tika pieņemts tikai 1948. gada 7. jūnijā. Jāņem vērā arī, ka viens no Čaka daiļrades izcilākajiem sasniegumiem – eposs “Mūžības skartie” – jau 1945. gadā tika iekļauts aizliegto grāmatu sarakstā. Šai sakarā būtisks Mildas Grīnfeldes liecinājums:Reiz, atceros, viņš (A. Čaks – S.R.) pārnāk un saka: “Šodien Kliene man izteica atzinību par “Mūžības skartajiem”.” Viņš bija par to ļoti uztraukts, jo viņš visur redzēja provokācijas.”[18]

Kopš 1990. gada vispārpieņemts (par spīti tam, ka trūkst jebkādu dokumentālu pierādījumu) skaitās fakts, ka 1943. gadā ar Mildas Grīnfeldes vārdu apgādā “Zelta ābele” izdoto poēmu “Tētis – karavīrs” sarakstījis Čaks. (Tētis ir leģionārs vācu armijā, kas cīnās pret krieviem.) Šo mistifikāciju Grīnfelde atklāj kādā 1990. gada rakstā “Literatūrā un Mākslā”[19]: Čakam vajadzējis nopelnīt iztikai, un viņa tam aizdevusi savu uzvārdu, jo dzejnieks negribējis vācu okupācijas laikā publicēties. Bet – ja tā tiešām bija, 40. gadu otrās puses apstākļos leģionāru apdziedāšana bija vēl lielāks ideoloģiskais grēks nekā balto strēlnieku varoņdarbu slavināšana.

Pēc literatūrzinātnieka Raimonda Brieža ierosmes atrastā atskaitē par Glavļita darbu 1947. gadā izlasāms sekojošs fakts: “Slēdziens par rakstnieka A. Čaka aizturēto stāstu “Revolūcijas dienas” tika apspriests republikas Rakstnieku savienībā. Pēc otrās dzejnieka A. Čaka dzeju aizturēšanas viņš sāka nākt uz Glavļitu konsultēt savas jaunās dzejas.”[20] No šodienas viedokļa raugoties, fakts šķiet gandrīz neticams. Līdzīgs precedents ne tikai latviešu, bet pasaules literatūrā vismaz man nav zināms. No intonācijas spriežams, ka pat represīvās iestādes darbinieki ir pārsteigti, zināmā mērā – pat šokēti.

Čaka (droši vien – ne viņa vien) uztverē bija mainījusies jaunrades akta koncepcija – no radošas un neatkarīgas sava talanta izpausmes uz tiekšanos izkalpoties represīva režīma vienīgās politiskās partijas diktātam.

Vai padomju režīmā demokrātiski noskaņotam bezpartijiskam latviešu rakstniekam saglabāt savu jaunradi un cilvēcisko pašcieņu, nepārtraucot literāru darbību, bija iespējams? Latviešu literatūra nesniedz apliecinošu atbildi. Arī Čaks centās sadzīvot, bet ar literārajām nodevām acīmredzot nepietika. Nācās kļūt arī par kolēģu uzrādītāju. Čaks nebija gatavs aiziet. Varbūt viņš domāja, ka spēs sadzīvot ar savu sirdsapziņu. (Ne viņš pats, ne viņa laikabiedri diemžēl nav atstājuši liecības, kā viņam ar to veicās.) Turklāt Čaka dzejnieka slava un personiskā harizma acīmredzot bija tik liela, ka cilvēki, kurus viņš cienīja, no viņa nenovērsās arī pēc kļūmīgās sapulces. Pat Upīts, kuram bija pamatotas tiesības apvainoties, 1949. gada 23. augustā, kad kosmopolītu kampaņa iet pilnās burās, nejauši saglabātā zīmītē dzejnieku uzrunā “Mīļo Čak!”[21]. Čaks netika arī izstumts no Upīša loka cilvēkiem. Čakam allaž ļoti draudzīgais Kārlis Egle savā līdz šim nepublicētajā dienasgrāmatā liecina: “1949.30.11. Tautas rakstnieka Andreja Upīša rīkotā vārda diena un 50 gadu rakstnieka darbības atcere. (..) Diezgan daudz arī man pazīstamu seju no seniem laikiem: prof. Kirhenšteins, Atis Ķeniņš, Austra Dāle, Elīna Zālīte, Anta Klinte, Jānis Grots, Aleksandrs Čaks, Jūlijs Vanags, Meinhards Rudzītis, Jānis Plaudis, pats Upītis ar ģimeni u.c.”[22]

1948. gada 5. februārī ZA Valodas un literatūras institūta kopsapulces rezolūcijā pēc Upīša iniciatīvas tiek ierakstīts: “Ierosināt LPSR Rakstnieku savienības valdei dot rīkojumu “Literatūras un Mākslas” redakcijai minētos nepatiesos apgalvojumus atsaukt un pareizi apgaismot ZA Valodas un literatūras institūta pētnieciskā darba gaitu.”[23]

Skandāla sausais atlikums tomēr ir saistīts ar pārmaiņām institūta darbā. Presē neparādās ne “nepatieso apgalvojumu” atsaukums, ne “pareizās institūta darba gaitas apgaismojums”. Institūta zinātniskās padomes 1948. gada 12. februāra sēde vienbalsīgi nolemj lūgt Krauliņu, Griguli, Egli un Čaku kļūt par zinātniskās padomes locekļiem. (Čaka kandidatūru izvirza Ķeniņš, kuru Čaks sapulcē asi kritizējis.[24]) 1948. gada 23. septembrī Kārlis Krauliņš tiek apstiprināts par institūta direktora Upīša vietnieku zinātniskajā darbā.[25]

Bet 1950. gadā Valodas un Literatūras, līdzīgi kā citos ZA institūtos notiek tīrīšanas – atlaišanu sērija, kas ļoti atgādina Staļina laikam aktuālos procesus, no iestādēm, uzņēmumiem un pat no Komunistiskās partijas rindām atlaižot/izslēdzot idejiski neuzticamos biedrus. Atlaistie Literatūras institūta līdzstrādnieki bija pagātnes paliekas – buržuāziskie literāti, kuri, pirmkārt, nebija partijas biedri, otrkārt, kara laikā bija palikuši Latvijā, treškārt, literārā vai zinātniskā darbā panākumus bija guvuši Latvijas Republikas laikā. To apliecina arī kāds Čaka muzejā glabāts dokuments: “1950.11.01. LPSR Zinātņu akadēmija. Pamatojoties uz Darba likumu kodeksa 47. paragrāfa “a” punktu, atbrīvoju no darba ar 1950. g. 16. janvāri šādus Zinātņu akadēmijas darbiniekus: (..) XI. Valodas un literatūras institūtā: 1) vecākā zinātniskā līdzstrādnieka vietas aizpildītāju Aleksandru Jāņa d. Čadaraini-Čaku, 2) jaunāko zinātnisko līdzstrādnieci Mildu Pētera m. Grīnfeldi, 3) vecāko zinātnisko līdzstrādnieku, profesoru Ati Kriša d. Ķeniņu, 4) vecāko zinātnisko līdzstrādnieci Ievu Kārļa m. Celmiņu. (..) Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas viceprezidents prof. Dr. M. Kadeks.[26]” Tātad Čaks no darba institūtā tiek atlaists (piebildīsim, nepilnas trīs nedēļas pirms savas nāves), pretēji viscaur izplatītajiem apgalvojumiem, ka viņš aizgājis pats. Reizē ar viņu tiek atlaista arī Milda Grīnfelde un Atis Ķeniņš. 1950. gada 13. jūlijā atlaiž arī Valdi Grēviņu un Antonu Birkertu.[27] Fakts, ka atlaisto sarakstos kopā ar Čaku ir arī viņa paša, visticamāk – baiļu dēļ, kritizētie literatūrzinātnieki, ir augstākā mērā ironisks. Bet ne tikai. Ja padomju laikā vārdam filologs zuda tā lepnā nozīme, kas tam piemita Latvijas Republikas laikā, kad būt filologam nozīmēja būt neatkarīgam, radošam domātājam un pētniekam, tad cēloņi šo profesiju degradējošajam procesam jāmeklē 40. gadu beigu tīrīšanās.

Pētot procesus Latvijas literārajā un teātra dzīvē 20. gadsimta 40. gadu otrajā pusē, jāsecina, ka vēlīnā staļinisma ēra ne tikai uz gadiem desmit aizkavēja latviešu mākslas un mākslas zinātnes attīstību, bet arī kropļoja cilvēku raksturus, stimulējot viszemiskāko instinktu – skaudības, varaskāres, izspiegošanas, apmelošanas – atraisīšanos un uzplaukumu. Tie bija netalantīgo rakstnieku un kultūras darboņu ziedu laiki – ar demagoģiski sovjetiskām frāzēm un labi organizētām intrigām iebiedējot ģeniālus māksliniekus, kas diemžēl izrādījās vāja rakstura cilvēki, viņi atbrīvojās no konkurentiem.

Attēlā – Aleksandrs Čaks pie grāmatu skatloga, 1940. gads, RMM arhīvs

[1] Latvijas Padomju rakstnieku savienībā. – Lit. un Māksla, 1948, 1.02, 1. lpp.

[2] Turpat.

[3] Turpat.

[4] LVA 473-1-18, 15. lpp.

[5] Latvijas Padomju rakstnieku savienībā. – Lit. un Māksla, 1948, 1.02, 1. lpp.

[6] Turpat.

[7] Turpat.

[8] LVA 473-1-29, 6. lpp.

[9] Turpat, 8. lpp.

[10] Turpat.

[11] Turpat.

[12] Turpat, 6. lpp.

[13] Turpat, 9. lpp.

[14] Turpat.

[15] Rūmnieks V., Migla A. Čaks. – R., 2012, 725.-726. lpp.

[16] Vācot materiālus pētījumam “Brošūra par manu naidu” (R., 1989), intervēju A. Griguli (1989.10.02) un M. Grīnfeldi (1989. 8.02). Viņu teiktais daļēji izmantots grāmatā, daļēji atrodas manā personiskajā arhīvā.

[17] No sarunas ar M. Grīnfeldi 1989. gadā.

[18] Turpat.

[19] Grīnfelde M. Miķelis Goppers un viņa Zelta Ābele. – Lit. un Māksla, 1990, 1990, 14.04, 6. lpp.

[20] LVA 917-1a-2, 25. lpp.

[21] RTMM-40839-Čak-K1-44

[22] Egle K. Rokraksti. Piezīmes. – AB R 13102, 161.-162. lpp.

[23] PA 2370-1-15, 10. lpp.

[24] PA 2370-1-14, 4. lpp.

[25] PA 2370-3-7, 2. lpp.

[26] A. Čaka muzejs, D 1043.

[27] PA 2370-1-22, 3. un 10. lpp.

Saīsinājumi:

LVA – Latvijas Valsts arhīvs

PA – Partijas arhīvs

 

April 18, 2014 Posted by | Okupācijas laiks | Leave a comment

Pasaulē briesmīgākā Krievijas armija

Raksts, kas brīdina ukraiņus – ko tie var sagaidīt okupācijas gadījumā

…Aizmirstiet, ko jums kādreiz stāstīja par vācu fašistiem. Salīdzinājumā ar krieviem tie ir kā mazi bērni. Noziegumu ziņā Krievijas armija jau sen ir pārspējusi visas pasaules armijas kopā ņemot…

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Армия России. Самая страшная армия в истории человечества

Фото:   Армия России. Самая страшная армия в истории человечества

Между Россией и Украиной идет война. Шансов на то, что удастся избежать серьезных боевых действий, практически не осталось. Скорее всего, какая-то часть Украины может попасть под оккупацию. Этим постом я хочу провести короткий ликбез для украинцев на предмет выживания в условиях российской оккупации.

Эта памятка многим буквально сохранит многим жизни.

Все, что вам рассказывали в детстве про фашистов — можете забыть. По сравнению с русскими, фашисты — это малые детки. По количеству военных преступлений российская армия уже давно обошла все армии мира вместе взятые.

Российская армия — самая страшная армия в мире. И это не пропаганда и не преувеличение. Если вы не верите мне, посмотрите на карту мира. Вы действительно думаете, что более 100 народов ДОБРОВОЛЬНО вошли в состав России?

Если вы в это верите — это очень плохо. Потому что правда состоит в том, что только дикая и беспощадная орда может завоевать такую территорию. Россия покорила такую территорию, совершая страшнейшие военные преступления и геноцид против народов.

Во время Кавказской войны они вырезали миллион черкесов. Вырезали целый народ. Такого не смог сделать даже Гитлер, которого они объявили страшным чудовищем только для того, что скрыть свои, еще более ужасные военные преступления. Когда черкесы уже капитулировали, им предложили переправку на ПМЖ в Турцию. Черкесы поверили русским и согласились. До Турции никто не добрался. Их вывозили в открытое море и там топили.

Самое удивительное то, что черкесов вырезали для того, чтобы помочь грузинам. Теперь вырезают грузин, чтобы помочь осетинам.

Русские всегда кого-то убивают.

В чем сила русской армии? В том, что она не жалеет ни себя, ни врага. Ценность жизни для русских — ничтожна. Именно поэтому с ними никто не хочет воевать. Даже китайцы. С русскими воюют только безумцы вроде Гитлера или смельчаки чеченцы.

Не верьте вранью, что русские никогда не воевали с украинцами. Воевали и много раз. Все помнят о резне, которую устроил Петр Первый. Но мы не пойдем так далеко в прошлое. Последняя война была в 1918 году, когда на Украину зашло более миллиона красноармейцев, которые устроили здесь страшную резню и установили советскую власть ценой огромной крови. Затем эта советская власть устроила еще более страшный Голодомор.

Теперь сюда идет такая же орда, строить еще одно светлое будущее, под названием «русский мир». Ради этого светлого будущего они готовы убивать столько украинцев, сколько понадобится.

Уже сейчас они режут и убивают украинцев только за то, что они носят флаг или говорят по-украински. В Харькове за украинский флаг зарезали двух человек, в Донецке трех. И это было еще до начала войны. Когда начнется серьезная война, счет пойдет на десятки тысяч убитых. Просто за украинское слово будут забивать до смерти. Это нелюди.

Вы напрасно думаете, что если вы наполовину или целиком русский и говорите по-русски, вас это спасет. В Грозном тоже было много русских, но это не спасло их от ковровых бомбардировок и гранат, которые русские Иваны бросали в подвалы, в которых прятались чеченские и русские женщины с детьми.

Русские совершенно не умеют воевать, потому что обучение военному искусству они предпочитают пьянство. Поэтому воюют со страшными жертвами как среди своих, так и среди мирного населения. Жукова, который посылал их с черенками от лопат вместо ружей и кирпичами вместо гранат на немецкие пулеметы, они до сих пор считают великим полководцев и гениальным стратегом.

Трупы убитых мирных жителей и солдат противника российские офицеры продают родным. Бесплатно получить труп для похорон не получится. У российских офицеров продажа трупов — это бизнес. Так было в Чечне и Грузии.

Если вы думаете, что протесты матерей убитых солдат смогут остановить бойню — вы ошибаетесь. Не смогут. Жизнь солдата для российского руководства ничего не значит. Не верите? Вспомните Норд-Ост и Беслан. Они не жалеют даже детей. А солдат, вернувшийся с войны, в России считается чем-то вроде чуда. Те, кто служил в советской армии, помнят, что офицеры, не стесняясь, говорили солдатам, сколько минут они проживут после начала войны.

Если у вас есть дети женского пола в возрасте от 13 лет, лучше их вывезти из зоны оккупации. Российские солдаты — это насильники. Насилуют женщин и детей они обычно пьяные и толпой, потом убивают или запугивают. Правды вы не добьетесь. Подробнее можете почитать про подвиги «героя россии» полковника Буданова. Чеченцы убили его именно за изнасилования и убийства чеченских девочек. Российские политики объявили его героем. Куда угодно, но девочек вывозите и прячьте.

Таких Будановых в Чечне были сотни. Он просто стал символом насилия и убийства чеченских девочек.

В детстве нам очень много рассказывали про фашистов, которые сжигали целые деревни за сотрудничество с партизанами. Русская армия делает то же самое. Если в вашем населенном пункте появятся повстанцы, будет зачистка, во время которой убивать будут всех без разбора, даже беременных женщин и грудных детей.

Если интересует, как российская армия делает зачистки, посмотрите фильмы на You Tube по запросу Самашки. От увиденного волосы встают дыбом, но, к несчастью, это правда. Геноцид чеченцев был сумасшедшим. Их вырезали целыми селениями.

Именно после одной из таких зачисток Шамиль Басаев и совершил свой знаменитый рейд в Будённовск. Он просто показал россиянам, что творит их армия в Чечне.

Русских правозащитников, которые пишут правду про военные преступления российской армии — убивают. Последние громкие убийства — Анна Политковская и Наталья Эстемирова. Это очень известные люди не только в России, а и за рубежом. Их убили с демонстративной жестокостью, чтобы не было сомнений, за что. А Путин дал двусмысленный комментарий по поводу обоих убийств, чтобы всем было понято, что он совсем не против расправы над этими женщинами.

Еще одна опасность, которая ждет людей, попавших под российскую оккупацию — эскадроны смерти. Эти эскадроны делают российских оккупантов более страшными, чем гитлеровцев. У немцев ничего подобного никогда не было, россияне практикуют это на всех оккупированных территориях. Когда они покидали чеченские селения в посадках находили целые братские могилы.

Эскадроны смерти на оккупированных территориях появляются сразу после входа российских войск. Вначале пропадают люди, нелояльные к оккупантам, потом — потенциально нелояльные, а потом пропадают те, на кого пришел донос или кто косо посмотрел на оккупанта, проще говоря — все подряд.

Для того, чтобы избежать ада под названием «русский мир», нужно воевать и помогать воевать украинской армии и украинскому сопротивлению. Жизнь под российской оккупацией — это хождение по минному полю.

В любой день с человеком может случиться несчастье. Вас может застрелить пьяный русский солдат или офицер (а трезвыми они никогда не бывают), на вас может написать донос какой-то плохой человек, вы можете попасть под зачистку, оказаться родственником повстанца или просто не оказать должного почтения оккупанту.

Одна из целей бесконечного празднования победы России над фашизмом — скрыть свои военные преступления. Жестокая правда состоит в том, что Советская (читай, российская) армия во время второй мировой войны совершила намного больше военных преступлений чем гитлеровцы.

Немецкая армия никогда не участвовала в карательных операциях. Также немецкая армия не участвовала в геноциде евреев. Это делали специальные подразделения нацистов. А российская армия в 1945 году убила 2 миллиона немецких женщин. И это только в течении 3 месяцев оккупации. Немцы таких зверств на оккупированных территориях никогда не совершали.

Фашизм безусловно страшное зло и однозначно преступен. Но фашисты не насиловали и не убивали русских женщин и детей. Миф про жестокую немецкую армию старательно поддерживается идеологами русизма для того, чтобы скрыть преступления российской военщины.

Многие наивные люди ждут прихода России и русских войск. Если это случится, всех их ждет большое разочарование. Они думают, что русские сделают им хорошую жизнь, пенсии и зарплаты.

На самом деле, Россия ведет себя как бык-осеменитель. Увидел территорию, которую можно захватить, влезает туда, ставит там российский флаг и… забывает про нее.

Русские умеют только оккупировать. Что-то создавать или строить какое-то светлое будущее они не умеют, им это просто не интересно. Созидание не свойственно русскому характеру. От созидания они начинают хандрить и скучать. Русским нужен кураж. А настоящий кураж им дает только водка и война.

Поэтому если вы любите Россию, матрешек и балалайки, мой вам хороший совет — любите это все на расстоянии. Все знаменитые русские предпочитали любить Россию из нерусского Петербурга и еще более нерусского Парижа. Так намного безопаснее.

Мир вашему дому.

Алексей Заводюк

 

April 18, 2014 Posted by | Vēsture | Leave a comment

Grāmata “Kurzemes cietoksnis”

“Kurzemes cietoksnis”. Arnolds Šiņķis. Rīga, 1988

Grāmata lasāma un lejuplādējama šeit

Clipboard0122

April 18, 2014 Posted by | 2. pasaules karš, grāmatas, Leģions | Leave a comment

Gulaga ārsts

Par Vjatlaga ārstu, kurš stāsta arī par baltiešu ieslodzītajiem.

Raksts angļu valodā.


The Gulag doctor

‘We’re abnormal… our entire lives spent in the Vyatlag!’, says Anna Atlashkina as she greets me. She won’t say any more: ‘Good heavens, me give an interview? You must be joking!  I’m even late for staff meetings because I’m afraid to go into the classroom.’ Now a dark-haired elderly lady walking with a stick, Atlashkina was for ten years a teacher of Russian literature to prisoners of Institution K-231 (otherwise known as Vyatlag). She leaves the talking to her husband Leonid, who was the head doctor at the camp’s health centre. Leonid began his career as the ‘prison doctor’ at the age of just 24.

‘I came to Vyatlag entirely by chance. Around the time I graduated, they only gave out degrees once you had been assigned a job [as per the Soviet system of distributing students from big cities to other places around the USSR]. I didn’t want to leave Kazan, so I dragged the whole thing out until the very last moment, but by then all the best places were already taken.  So I was given a choice between Magadan or Vyatlag.  I looked at the map and saw that Magadan was the other end of the world, whereas Vyatlag was kind of next door. And that’s where I went.’

Vyatlag was one of the largest prison camps in the GULAG system.  It was spread out over 12,000 sq.km, and took in the Verkhnekamsk district of the Kirov oblast, the Komi-Perm National Area and the Komi Republic. The first camps were built in the late autumn of 1937, and by early 1940 there were more than 20,000 prisoners. Political prisoners were sent there for counter-revolutionary or other subversive activities, treason, spying or terrorism, and there were the criminals. The work they did was building a railway and logging.

The life and fate of a prison doctor

Leonid Atlashkin is now 82, but it’s hard to see him as an old man. Marathon runner would be a more suitable description, and that’s not only because he runs many kilometres every day and in any weather. His whole life has been a marathon: from the 20th into the 21st century, Stalin’s camps into the age of computer technology.  His running has taken him through life and fate, where the beginning of the run was a camp hut for civilian employees in the dense Vyatka forest.

Dr Atlashkin talks of his life there energetically and with pleasure, as if in a hurry to tell me some of the things that happened to him.  I listen without interrupting.

Building of a stadium inside Vyatlag, 1940. The first camps were opened in 1937; by 1940 they accommodated more than 20,000 prisoners

‘I was assigned to settlement no 11 in the very north, nearer to Syktyvkar, capital of the Komi Republic.  The train was only a few coaches.  I was met at the station and driven another 8kms by car. It was night-time when we arrived, but there was light shining all around and I thought to myself that, thank heavens, the village didn’t look too bad.

‘I was taken into a wooden hut with 4 trestle beds in it, on one of which a woman in a red coat was asleep.  I said “There must be some mistake here – surely men and women live separately?” but was told that, no, everyone lives together here!  The woman, it turned out, had come to see her husband, a prisoner. I lay down and put my little plywood suitcase under the bed, but didn’t get a wink all night, tossing and turning.

‘I got up in the morning….what a shock, what a nightmare!  What I had taken for quite an acceptable village during the night now turned out to be a prison camp with its watchtowers, earth dugouts and huts.  All around lay huge piles of felled trees.  Convicts were marching along four deep, guarded by soldiers and dogs, as they went to work in the forest’

More than a life at stake

‘A soldier came to take me to the medical department. We went into the ‘zone’ and I was shocked by what I saw, just dumbfounded: white barrack huts, a wide avenue covered with white sand and people walking up and down it arm in arm.  They were in tails, top hats, patent leather shoes and carrying canes. I was a simple boy from a peasant family and had only ever seen anything like this in the films.’

‘These people were, I was told, the ‘godfathers’ or authorities of the criminal world.  Subsequently they came to meet me in the medical department to establish how we were going to work together in the future.  I told them “I have nothing particular to boast about.  You know I have only just graduated, but I will have assistants who are highly-qualified specialists.  We will treat you, we will help, but apart from that I shall have nothing to do with you and there will be no question of friendship!”  Strangely enough, they seemed to like that.

 

Leonid Atlashkin was just 24 when he became the camp’s head doctor. A professional, non-judgemental approach earned respect even among the prison ‘authorities’

‘And that was my life. I lived in an earth dugout for a year, before being given a room in a hut. I had an orderly called Schweik, a old man of exceptional kindness who used to keep the stove alight for me. He had been sentenced for anti-Soviet propaganda, so he’d probably said more than he should have…

‘I was given a telephone and was called out day and night. I had to pull teeth, assist at births and even do operations. Not surprising, given that a man could bleed to death while waiting for the railcar.  I had to learn to do everything. The convicts treated me very well. No one could go into the ‘zone’ at night time, not the supervisors or even the camp commandant, but I could go anywhere I liked, including the third hut, which is where the godfathers lived.  They were well set up there, of course: pillows, sheets, blankets and all kinds of food.  Very different from the ordinary workers or the “enemies of the people”.

‘I ask if it the stories about thieves playing cards for a man’s life were true. 

‘Not only for a life, but for organs too.’ Dr Atlashkin said calmly, as if talking about something completely natural. ‘The last bet is the genitals: first one testicle, then the other, the penis itself and that’s it.  I sometimes had to sew people up, but what I could I do? I’m a doctor and must give assistance!’

‘There were international thieves doing time too, people who had occupied positions of importance in their own countries.  In the camp they were in charge of brigades and responsible for productivity, which, it must be said, was excellent. Huge sums of money were in circulation: every worker who earned 100 roubles had to pay 30 into the general fund.  If he didn’t, he’d be knifed.

‘There was a very strict discipline in the camp.  One night I was on duty and couldn’t sleep, so I went for a walk. I could see that there was a meeting going on in hut no 3.  These were like Communist Party meetings, with a presidium and everyone behaving properly.  The man on guard said “Leonid Petrovich, you can’t go in there!” I told him to go to hell – I would go in whether he liked it or not. Inside, once the authorities heard my voice, they immediately broke up the meeting, pretending they were just having an ordinary conversation.

“OK, OK! Don’t mind me, I know you’re having a meeting.”

‘An ‘authority’ who went by the name of Pistol said “It’s you we’re worrying about, because later on they’ll say that Dr Atlashkin was taking part in a thieves’ gathering . You’ll get into trouble!”

“Put a sock in it, Pistol!”

‘We had a good laugh and I left the hut, only to discover my watch had gone.  When had Pistol managed to nick it off me, I wondered?  I went back in and told him to give it back because I couldn’t manage without it. “What are you saying, Doctor? Rob? You? Never!”  At that moment someone came in from outside and handed me my watch, which he said I must have dropped.  But he was clearly grinning…’

I ask if it the stories about thieves playing cards for a man’s life were true.

‘Not only for a life, but for organs too.’ Dr Atlashkin said calmly, as if talking about something completely natural. ‘A game of chance where debts incurred are sacred.  First they lose all their money, then their clothes and after that they play for their own life.  The last bet is the genitals: first one testicle, then the other, the penis itself and that’s it.  There were some really skilled players.  I sometimes had to sew people up, but what I could I do? I’m a doctor and must give assistance!’

Doctor Bryuks

‘The doctors in the Vyatlag hospital were outstanding.  At that time prisoners were allowed to work in their area of expertise. I remember one day well:  I was in the infirmary and a tall man came in to meet me, his new boss. He introduced himself as Bruno Bryuks, a political prisoner, sentenced to 25 years for Article 58-1a (treason).  He had been a major in the SS and was a general practitioner.  He became my first mentor in the profession and a great friend.’

Noticing my surprise that he could befriend an SS major, Dr Atlashkin explained calmly:

‘It’s all quite simple.  He joined the SS against his will.  He worked in an ordinary hospital, but when the Germans occupied Riga they announced mobilisation. Doctors were called up and forced to work in hospitals for German military men; then they were given a title and a black uniform to wear.  There was no alternative, so he couldn’t refuse, but he never shot at anyone and only ever held a needle in his hand.

‘He was a marvellous doctor. When the Soviet Army arrived, he was arrested and sent to Vyatlag. His wife, a beautiful Latvian woman, came to visit him, but he told her she should marry someone else and not wait for him, because he wouldn’t ever get back to her.  She left in floods of tears.’Later on another doctor was sent to join us in our work at the hospital.  He was Mikhail Yevseyev, a surgeon from the front, with the same Article and the same sentence as Dr Bryuks.  Neither of them believed they would ever be released and there were many others like them, actors, journalists, footballers, writers, artists, people of all nationalities – Germans, Latvians, Estonians, Lithuanians, Italians, Hungarians and Poles, to name but a few. They had all been accused of spying, treason or anti-Soviet propaganda, which basically means saying too much.  Blabbermouths usually got 10 years.  I had no idea who was guilty or not: I didn’t read their files, I just treated them.  I was, after all, the doctor.’

The inmates of Vyatlag

In the 18 years between 1938 and 1956 the traffic through Vyatlag amounted to some 100,000 people, imprisoned for political or national reasons and including subjects from some 20 foreign states and 80 nationalities.  More than 18,000 prisoners were fated never to leave the camp and are buried in the graveyards of Vyatlag.

‘Among the famous people I knew was Eduard Streltsev, a world-class footballer sent to the camp for rape. He never admitted his crime and claimed that he had been framed.

One of the camp’s most famous prisoners was the Soviet footballing hero, Eduard Strelstev, who was sent to the camp for rape (a charge he strenuously denied)

‘He was capricious, stuck-up and overbearing and at one point the prisoners actually beat him up, but when he was going to play football, everyone wanted to watch – prisoners, soldiers, officers, even the camp commandant. Everyone was shouting “Come on, Edik, come on!” and his team always won.  There were other masters of sport [Soviet award denoting excellence] in other camps too.

‘I remember the Estonian Rikho Pyats, who was a composer, music professor and winner of the Stalin Prize. He was in charge of the music-making at Vyatlag, where the concerts were so outstanding that people came from all over the camp to listen to them.  The camp commandant brought his wife and children!’

‘Were there women in Vyatlag too?’

‘Of course there were, but only criminals, no political prisoners. They were very cocky and everyone was afraid of them.  If a woman goes to prison more than once she becomes completely dehumanised. Even I took an iron bar with me when I went to see the women, just in case. If a supervisor went in to see them, for instance, he would find them stark naked and lying on their bunks with their legs in the air.  What can one do in that situation?

‘We had a children’s home too with about 250 babies in it of all colours – black, white and yellow.  They had all been born in Vyatlag, but then they were sent on to other children’s homes.’

‘Do you remember the death of Stalin?’

‘Of course!  I actually saw him in the flesh once, on the stand at a parade in Moscow.  Now it’s fashionable to be critical of him, but I respect him.  He was Someone, a loved and trusted Figure.  Those were the times when….there were excesses, of course, but there was discipline in the country.  When Stalin died, everyone was very upset and even the prisoners cried. But in about a year the release orders started coming through.

‘The women were very cocky and everyone was afraid of them.  If a woman goes to prison more than once she becomes completely dehumanised. Even I took an iron bar with me when I went to see the women, just in case.’

‘I remember the telephone call telling me that my colleague Doctor Bryuks was to be released the next day.  I called him in and asked him what he would do if he were to discover that he was going home the next day. He looked at me disapprovingly and said “Oh, please don’t joke about things like that, it’s too painful!”  I told him that I had received his release papers and, to my amazement, he banged his head against the wall with all the force he could muster. “There is justice in this world after all!  There really is!”  Before he left he called in with his wife and brought me a little bottle of pure spirit.  We drank to his health, then he left and I never saw him again.’

Dr Atlashkin couldn’t restrain his tears as he thought of his old friend.  He very much wanted to find his former colleague and had sent enquiries to Latvia, but they all remained unanswered.

‘Doctor, perhaps he doesn’t want to respond, because he wants to forget the awful dream that was Vyatlag?’

‘Perhaps you’re right. But that dream took away my youth and I’ll never get it back again…’

Dr Atlashkin said goodbye to me, then set off for his usual run.  I stood looking at his receding figure, as if time itself were running away from me…

Ekaterina Loushnikova is radio and print journalist based in the city of Kirov

 

Related Articles
Outcasts — inmates of the Black Eagle
Ekaterina LoushnikovaThe Vyatlag Archipelago
Ekaterina LoushnikovaLet history be judged: the lesson of Perm-36
Susanne SternthalThe last prisoner
Ekaterina LoushnikovaThe Embrace of Stalinism
Arseny RoginskyRussia’s history wars
Boris DolginThe Great Terror’s long shadow
Alexei LevinsonEleven hard disks
Tatiana KosinovaMemory incompatible: the Archangelsk affair continues
Catriona BassHow Russia’s human rights movement began
Lyubov Borusyak talks to Ludmila Alexeyeva

 

April 17, 2014 Posted by | gulags | Leave a comment

Kurta Grīnupa grāmatas “Cauri komunistu ellei” prezentācija

Okupācijas muzejā prezentēs Kurta Grīnupa grāmatu “Cauri komunistu ellei”

15.04.2014

Ceturtdien, 17. aprīlī plkst. 16.00 Latvijas Okupācijas muzejā Raiņa bulvārī 7 notiks Kurta Grīnupa  grāmatas „Cauri komunistu ellei” otrā izdevuma atvēršana.

„Saglabāt dzīvo spēku nākamajām paaudzēm!” – tā bija Latvijas nacionālās pretošanās kustības dalībnieka Kurta Grīnupa devīze. Viņš bija  pretošanās organizācijas – Latvijas Centrālās padomes radiosakaru ar Zviedriju veicinātājs nacistu okupācijas gados. Leģendārs viņš kļuva izgatavojot viltotus dokumentus kureliešiem un pēc Otrā pasaules kara nacionālajiem partizāniem Kurzemē. Tas daudzus cilvēkus paglāba no okupācijas režīma represijām. Neskatoties uz ieslodzījuma gadiem Sibīrijā, K.Grīnups palika nesalauzts un jau atjaunotajā Latvijā rūpējās par nacionālo partizānu piemiņas iemūžināšanu.

Pasākumā vēsturnieki – Latvijas Okupācijas muzeja ekspozīcijas kurators Ritvars Jansons un vēsturnieks Edvīns Šnore atskatīsies tā laika notikumos un diskutēs par spēcīgu Latvijas vēstures varoņu nozīmi mūsdienās. Tiks demonstrēti fragmenti no dokumentālajām filmām ar K. Grīnupa piedalīšanos.

Attēlā: Kurta Grīnupa darinātie viltotie zīmogi, kurus izmantoja dokumentos, lai paglābtu cilvēkus no represijām

April 16, 2014 Posted by | nacionālie partizāni, nepakļaušanās, pretošanās | Leave a comment

Gulagam 95 gadi

Pirms 95 gadiem Padomju Krievijā izdeva dekrētu, ar kuru tika izveidoti GULAGA pirmsākumi

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Тюремное имя нарицательное  Тимур Мухаматулин

95 лет назад декретом советской власти было положено начало ГУЛАГу
95 лет назад декретом советской власти было положено начало ГУЛАГу

95 лет назад декретом советской власти были заложены основы печально знаменитого в будущем ГУЛАГа. Принудительный труд миллионов людей оказался неэффективен, а само слово стало нарицательным обозначением неправедного и страшного наказания.

События в Петрограде в октябре 1917 года привели к созданию на территории провозглашенной тогда Российской республики нового государства. Последовавшее за этим признание власти большевиков на просторах бывшей империи обнадежило руководство партии, что переход к новой власти будет сравнительно бескровным. Кроме того, разрушение старой, дореволюционной каторги было важным для новой власти, почти все лидеры которой оказывались на принудительных работах или в ссылке.

Романтика революции сказывалась и на политике: в конце 1917 года некоторые сражавшиеся на стороне мятежного генерала Краснова офицеры были отпущены большевиками под честное слово, что они не будут воевать с советской властью.

Однако первоначальные иллюзии быстро рассеялись.

Большевики начинают создавать свой карательный аппарат: уже в декабре 1917 года возникает Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совнаркоме республики. Первоначально у ВЧК не было полномочий на лишение свободы или тем более расстрел: они были приданы ей после начала кровопролитной Гражданской войны.

Декрет «О красном терроре», увидевший свет 5 сентября 1918 года, официально стал ответом на убийства наркома печати РСФСР В. Володарского и главы Петроградского ЧК М.С. Урицкого, а также на покушение на Ленина. Однако в нем говорилось о том, что «обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью» и что необходимо для этого изолировать «классовых врагов» в «концентрационных лагерях». Они возникли, правда, еще до появления декрета — летом 1918 года в Муроме и Арзамасе.

Красный террор был отменен (по крайней мере официально) в ноябре 1918 года, но новая власть без репрессивной машины обходиться уже не могла.

11 апреля президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) принял декрет о лагерях принудительных работ, который вступил в силу 15 апреля 1919 года после публикации в «Известиях».

В нем говорилось, что «при отделах управления губернских исполнительных комитетов образовываются лагери принудительных работ». Согласно этому документу, туда должны были заключать лица и категории лиц, «относительно которых состоялись постановления отделов управления, чрезвычайных комиссий, ревтрибуналов, народных судов и других советских органов, коим предоставлено это право декретами и распоряжениями». Для управления ими было создано Центральное управление при Народном комиссариате внутренних дел (НКВД) по соглашению с ВЧК.

12 мая ВЦИК принял и подробную инструкцию о лагерях. Этот документ подробно описывает устройство лагеря, работу охраны, учет заключенных и их труда. Стоит обратить внимание, что в п. 35 этого документа было прямо заявлено: «Содержание лагеря и администрации при полном составе заключенных должно окупаться трудом заключенных».

Этот пункт весьма интересен: он позволяет истолковать создание лагерей при ВЧК не только как карательную меру для классовых врагов, но и как способ сбросить с трещащего по швам бюджета Советской России расходы на арестантов.

Не стоит также забывать о том, что труд (по крайней мере, для уголовных преступников) виделся одним из способов исправления преступников (так, например, А.С. Макаренко создавал трудовые колонии для несовершеннолетних правонарушителей).

Оценить масштаб побывавших в заключении в подобных местах сложно; французский историк Н. Верт приводит оценку репрессивных органов: в лагерях суммарно оказалось 76 тыс. заключенных. Это, конечно, не означает, что именно таким было количество людей, подвергшихся политическим репрессиям в годы Гражданской войны вообще.

В 1920-х годах символом системы стал Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН), возникший в 1923 году. Заключенные там валили лес (который отправлялся на экспорт). В середине 1920-х численность узников СЛОНа не превышала 8000 человек, но после 1927 года стала расти.

Это стало следствием общего поворота советской политики. Впереди были глобальные потрясения советского общества — коллективизация, индустриализация, первые политические открытые процессы. По выражению французского историка Моше Левина, советское общество начала 1930-х превратилось в «общество зыбучих песков».

Однако пришедший к власти Иосиф Сталин рассматривал пенитенциарную систему как экономический инструмент.

Поэтому 11 июля 1929 года было принято постановление Совнаркома СССР об использовании труда заключенных за уголовные преступления. Согласно этому документу, предлагалось всех «осужденных <…> к лишению свободы на три года и выше передавать впредь для отбывания лишения свободы в исправительно-трудовые лагеря…». В документе также прямо говорилось о «колонизации» северных районов (в частности, в Коми АССР) за счет заключенных.

7 апреля 1930 года для организации процесса было создано Управление исправительно-трудовых лагерей при Объединенном государственном политическом управлении (ОГПУ) СССР, которое 1 октября того же года было преобразовано в Главное управление лагерей (ГУЛАГ), ставшее печально знаменитым в дальнейшем.

В 1930-х годах через объекты ГУЛАГа, расположенные в Коми АССР, Мордовии, Магаданской области, Северном Казахстане и других регионах, прошли жертвы всех волн репрессивной политики советской власти: сначала раскулаченные, потом жертвы «большого террора», потом пострадавшие от ужесточения трудового законодательства, потом репрессированные народы. Эффективность труда в системе ГУЛАГа была низкой: люди плохо работали из-под палки. Смертность, особенно в 1937–1938 годах — в годы «большого террора» — была очень высокой. Только в 1938 году только в лагерях, по данным самого ведомства (их в своей монографии «Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры» приводит историк О.В. Хлевнюк), умерли 90 546 человек (при том что эти цифры неполны).

Ужасы лагерей подробно описаны: пытки, голод, холод, невыполнимые хозяйственные планы, третирование со стороны уголовников (для политических заключенных), бессудные расстрелы были повседневностью узников ГУЛАГа.

Многим из них пришлось также пересиживать свои сроки: выход на свободу для бывших лагерников был затруднен.

Несмотря на то что хозяйственная неэффективность системы лагерей, в которых в конце 1930-х годов находилось по 1,5 млн заключенных в год, стала быстро понятна, систему начали сворачивать лишь после смерти Сталина в марте 1953 года. Тогда начались первые амнистии (сначала осужденным по бытовым статьям). Окончательно ГУЛАГ, ставший именем нарицательным не только в русском языке, прекратил свое существование в 1960 году.

При подготовке публикации использовались следующие материалы: Верт Н. История советского государства. М.: Весь мир, 2006. Декреты советской власти. Т. 5. М.: Издательство политической литературы. 1971. История сталинского ГУЛАГа, М.: РОССПЭН, 2004. Тт. 1, 2. Хлевнюк О.В. Хозяин Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010.

 

April 15, 2014 Posted by | boļševiki, gulags, Vēsture | Leave a comment

Staļinisms kā regress

Daudzu krievu apziņā izveidojies mitoloģiska priekšstats par staļinisko laikmetu kā zudušo paradīzi. S.Sergejevs savā rakstā “Staļinisms kā regress” sagrauj šo iluziju.

Raksts krievu valodā. (Gugles tulkotājs atrodams šeit)


Сергей Сергеев
Сталинизм как регресс

Статья первая

Не сомневаюсь, что многим читателям характеристика, данная сталинскому СССР в моей рецензии на «Дневник» Л.В. Шапориной («государство народной нищеты, бесправия и кричащего социального неравенства»), показалась пристрастной и необъективной. Между тем, эта характеристика полностью соответствует выводам новейших научных исследований, написанных как российскими, так и (в основном) зарубежными историками, на основе тщательного изучения материалов бывших советских архивов, приоткрывшихся в 90-е годы (а сегодня становящихся всё менее доступными).

К сожалению, широкий читатель, как правило, этих работ не знает, а довольствуется сталинистской макулатурой а ля Стариков, которой буквально завалены полки книжных магазинов. В результате в голове обывателя за последние годы сложилось сугубо мифологическое представление о сталинской эпохе, в котором она предстаёт чуть ли не потерянным раем, – неудивительно, что мечта о его возвращении стала настоящим массовым психозом «россиян». Не льщу себя надеждой, что предлагаемые заметки смогут принципиально переломить ситуацию, но надеюсь, что людей адекватных и настроенных просталински просто в силу неосведомлённости приведённые ниже факты заставят хотя бы задуматься о том, хотели ли бы они жить в этом «раю» и стоит ли так уж восхищаться мнимыми достижениями сталинского СССР. Большинство сталинофилов воспринимает последний как справедливое общество, как социальное государство, а более продвинутые говорят о сталинизме как о «русском Модерне», но ничего из перечисленного, на самом деле, там и в помине не было.

В конце статьи приведён список литературы, откуда почерпнуты те или иные факты и суждения. Ссылки в тексте даются таким образом: первая цифра означает номер источника в этом списке, вторая – номер страницы.

1.Голод и нищета

Сталинский СССР (т.е. СССР 1929 – 1953 гг.) не был для подавляющего большинства его граждан не только обществом материального изобилия, но и даже обществом скромного достатка, это было общество голода, нищеты и борьбы за выживание.

Разгромленное в результате коллективизации сельское хозяйство не могло обеспечить население страны достаточным количеством продовольствия, а неурожаи и вовсе приводили к эпидемиям голода. Хорошо известны голод 1933 г. (по разным оценкам, от 4,6 до 8,5 млн умерших; «в XX в. больше человек умерло от голода только после 1958 г. в Китае» (1; 421 – 422)) и 1946-47 гг. (более 1,5 млн (3; 170)), но более скромные вспышки голода происходили и в 1936-37 гг. (умерло несколько десятков человек (5; 264)) и в 1940-м («в апреле 1940 года Берия в донесении Сталину и Молотову информировал: «По сообщениям ряда УНКВД республик и областей за последнее время имеют место случаи заболевания отдельных колхозников и их семей по причине недоедания». В числе нуждающихся в помощи перечислялись Киевская, Рязанская, Воронежская, Орловская, Пензенская, Куйбышевская области, Татарская АССР. «Проведенной НКВД проверкой факты опухания на почве недоедания подтвердились». Колхозники ели мясо из скотомогильников, подсолнечный жмых и другие суррогаты, бросали работу и уезжали в другие районы» (5; 277 – 278)).

От голода страдала, конечно, в первую очередь деревня, ибо вместо помощи у неё отбирали последнее. В досоветской России случаев голода было очень много, но, как правило, цари и императоры открывали для голодающих запасы продовольствия и уж, конечно, не выставляли вокруг голодающих районов заградотряды, которые не давали отчаявшимся людям вырваться из зоны бедствия (к 13 марту 1933 г. ОГПУ арестовало 220 тыс. беглецов, из них 187 тыс. были отосланы обратно умирать в свои деревни, остальные отданы под суд или отправлены в фильтрационные лагеря (1; 433)).

Деревня, в которой проживало в начале 30-х гг. 80 % населения страны (к концу сталинского правления уже гораздо меньше) воспринималась правящим режимом просто как ресурсная база, откуда можно черпать дешёвое продовольствие и дешёвую рабочую силу. Колхозы служили «государству средством экономической эксплуатации крестьянства в форме больших заданий по обязательным госпоставкам, оплачиваемых государством по крайне низким ценам». Соответственно уровень жизни и потребления крестьянства «после коллективизации резко снизился и за весь предвоенный период так и не достиг снова уровня, существовавшего до 1929 г.» А «период с конца войны и до смерти Сталина в 1953 г. стал для крестьян самым тяжелым из всех, пережитых ими с начала 30-х гг.» (7; 350 – 352).

Так называемая система трудодней в колхозах предполагала оплату труда продуктами, но лишь после сбора урожая и расчёта по госпоставкам, так что в случае неурожая выплата на трудодень могла составлять менее трети килограмма зерна на крестьянский двор, денежные же выплаты были крайне малы (по официальным данным, средний колхозник получил в целом за год 108 руб. в 1932 г. и 376 руб. в 1937 г.), а во многих колхозах вообще не производились (скажем, так было в 1940 г. в 41% колхозов Рязанской области) (7; 167).

Уровень медицинского обслуживания советского крестьянства поражает воображение. «В 1932 г. в сельской местности одна больничная койка приходилась примерно на тысячу человек, правда, в 1937 г. это соотношение несколько выросло — до 1,6 койки на тысячу человек. Согласно переписи, в 1937 г. 110 млн чел. сельского населения обслуживали менее 12000 врачей, 54000 фельдшеров и акушерок и менее 7000 фармацевтов». «Электричество, в большинство сел Советского Союза пришло только в хрущевскую эпоху. Накануне Второй мировой войны электрифицирован был лишь каждый двадцать пятый колхоз, и даже в 1950 г. — не больше чем каждый шестой» (7; 243 – 44).

Но в городах, даже и в самых привилегированных, как Москва и Ленинград, жизнь тоже мёдом не казалась.

Реальный доход рабочих, который впервые в 1927 г. превысил уровень 1913 г., во время первых пятилеток снизился и вновь достиг уровня 1927 г. только в послевоенный период. В 1931-34 гг. рабочий тратил на питание 70-80 % своего заработка, в то время как до Первой мировой войны – 40-50%. (4; 258).

Почти половину сталинского периода в городах официально действовала карточная система (с 1929 по 1935 и с 1941 по 1947 г.). Карточки гарантировали рабочим минимум, препятствующий голодной смерти. В 1930 г. «рабочие получали… 600-800 гр черного хлеба плохого качества, по 100-200 гр мяса в «мясные дни». Но что это было за мясо — конина, солонина. Частенько мясо заменялось воблой, рыбой, консервами. Другие продукты — крупа, сахар, масло, чай, сельдь, макароны — продавались с перебоями. В лучшем случае рабочая семья получала в месяц по 0,5-1кг сахара и крупы да бутылку растительного масла. Дети рабочих в мизерном количестве от случая к случаю получали масло, яйца, молоко. По сравнению с пайком служащих, который включал лишь хлеб, сахар и крупу, рабочие имели преимущества, но они не обеспечивали сытой жизни». «Вместо 150 гр. мяса в день, как в 1926 году, рабочий в среднем ел 70 гр в 1932-м и 40 гр в 1933 году. Практически исчезли из рациона сливочное масло, яйца, молоко. Примерно на уровне 1926 года оставалось только потребление хлеба, картофеля, крупы, рыбы… В 1934-35 годах питание рабочих улучшилось, но все же ко времени отмены карточной системы восстановить уровень потребления мясо-молочных продуктов, существовавший в конце 20-х годов, так и не удалось» (5; 111, 166-167).

Еще более скудным было государственное снабжение непродовольственными товарами. В начале 30-х «даже в Москве потребность в чулках, носках, платках удовлетворялась лишь наполовину, потребность в одежде и обуви — в лучшем случае на треть, в нитках — на 10-20%. Очереди за керосином были хроническими, а спичек выдавали — по 2 коробка в руки… Рабочие имели преимущества в получении товаров, но они выглядят смехотворными. Так, на 338 человек фабрики Гознак было получено 9 ордеров на женскую и 11 на детскую обувь. Другой пример, взятый из сводок ОГПУ: на одной из шахт Донбасса на 326 рабочих было выдано 15 ордеров на костюмы и обувь. После этого рабочие пытались избить членов комиссии по распределению талонов… На следующий день треть не вышла на работу. Мотивировка — отсутствие одежды» (5; 111).

Но после отмены карточек 1 января 1935 г. уровень жизни только понизился. Сами рабочие в письмах 1935 г. к советским руководителям сравнивая стоимость жизни в 1913 г. и теперь, подсчитали, что зарплаты с той поры выросли в четыре раза, а цены на хлеб в двадцать семь раз (2; 44). Главное же, товаров (прежде всего продовольственных) в свободной продаже постоянно не хватало.

«К концу третьей пятилетки, в 1940 году, легкая промышленность производила в год на душу населения всего лишь 16 м хлопчатобумажных, 90 см шерстяных и 40 см шелковых тканей, менее трех пар носков и чулок, пару кожаной обуви, менее одной пары белья… В 1937 году в стране производилось 2 часов на каждые сто человек населения; 4 патефона, 3 швейные машины, 3 велосипеда, 2 фотоаппарата и 1 радиоприемник на каждую тысячу человек; 6 мотоциклов на каждые 100 тысяч человек. Государственная пищевая промышленность, хотя и расширила объемы производства, выпускала в год (1940) на душу населения всего лишь 13 кг сахара, 8-9 кг мяса и рыбы, около 40 кг молочных продуктов, около 5 кг растительного масла, 7 банок консервов, 5 кг кондитерских изделий, 4 кг мыла.

Приведенные цифры — это данные о размерах производства. В магазины попадало гораздо меньше, так как значительная часть продукции шла на внерыночное потребление — снабжение государственных учреждений, изготовление спецодежды, промышленную переработку и прочее. Во второй пятилетке внерыночное потребление несколько сократилось, но с началом третьей вновь стало быстро расти. За весь 1939 год в розничную торговлю в расчете на одного человека поступило всего лишь немногим более полутора килограммов мяса, два килограмма колбасных изделий, около килограмма масла, порядка пяти килограммов кондитерских изделий и крупы. Треть промышленного производства сахара шла на внерыночное потребление. Рыночный фонд муки был относительно большим — 108 кг на человека в год, но и это составляло всего лишь около 300 гр в день. Внерыночное потребление «съедало» и огромную часть фондов непродовольственных товаров: только половина произведенных хлопчатобумажных и льняных тканей, треть шерстяных тканей поступали в торговлю» (5, 243 – 244).

«Товарный дефицит приводил к тому, что в открытой торговле сохранялось нормирование. СНК СССР установил «нормы отпуска товаров в одни руки». В 1936-39 годах покупатель не мог купить больше 2 кг мяса, колбасы, хлеба, макарон, крупы, сахара, З кг рыбы, 500 гр масла и маргарина, 100 гр чая, 200 штук папирос, 2 кусков хозяйственного мыла, пол-литра керосина. В 1940 году, в связи с ухудшением продовольственной обстановки в стране, нормы снижались, стали нормироваться товары, которые ранее продавались без ограничения… Дважды за короткий период предвоенной открытой торговли (кризисы снабжения 1936/37 и 1939-41 годов) нормирование принимало форму карточной системы» (5; 247). Т.е. перед войной карточная система была фактически восстановлена.

Многочисленные источники (в т.ч. и сводки НКВД) сообщают о перманентных многотысячных очередях в городских магазинах в конце 30-х – начале 40-х гг. С ними всячески боролись органы правопорядка, а в 1940 г. Политбюро вообще очереди запретило: «Очередь могла стоять внутри магазина в часы его работы, но за пределами магазина до начала ли торговли, после ли закрытия магазина или в часы его работы очередей не должно было быть. Незаконное стояние в очереди каралось штрафом» (5; 306).

Письма трудящихся «на верх» рисуют совершенно безрадостную картину советской повседневности того времени:

«Опять чья-то преступная лапа расстроила снабжение Москвы. Снова очереди с ночи за жирами, пропал картофель, совсем нет рыбы» (декабрь 1939 года).

«С первой декады декабря 1939 г. мы хлеб покупаем в очередь, в которой приходится стоять почти 12 часов. Очередь занимают с 1 и 2 часов ночи, а иногда и с вечера. Мы с женой оба работаем и имеем 3-х детей, старший учится. Часто по 2-3 дня не можем купить хлеба…. В январе был холод на 50 градусов. Приходишь с работы, вместо культурного отдыха в такой мороз идешь в очередь, и невольно вытекает вопрос — лучше иметь карточную систему, чем так колеть в очередь» (январь 1940 года, Алапаевск, Свердловская область).
«Тов. Молотов. Вы в своем докладе говорили, что перебоя с продуктами не будет, но оказалось наоборот. После перехода польской границы в нашем городе не появлялось ряда товаров: вермишель, сахар, нет вовсе сыра и колбасы, а масла и мяса уже год нет, кроме рынка. Город вот уже четвертый месяц находится без топлива и без света, по домам применяют лучину, т.е. первобытное освещение. Рабочие живут в нетопленных домах… Дальше самый важный продукт, без которого не может жить рабочий, это хлеб. Хлеба черного нет. У рабочих настроение повстанческое» (январь 1940 года, Орджоникидзеград, Орловская область).

«Готовить не из чего. Все магазины пустые за исключением в небольшом количестве селедка, изредка, если появится колбаса, то в драку Иногда до того давка в магазине, что выносят людей в бессознательности. Иосиф Виссарионович, что-то прямо страшное началось. Хлеба, и то, надо идти в 2 часа ночи стоять до 6 утра и получишь 2 кг ржаного хлеба, белого достать очень трудно. Я уже не говорю за людей, но скажу за себя. Я настолько уже истощала, что не знаю, что будет со мной дальше. Очень стала слабая, целый день соль с хлебом и водой… Не хватает на существование, на жизнь. Толкает уже на плохое. Тяжело смотреть на голодного ребенка. На что в столовой, и то нельзя купить обед домой, а только кушать в столовой. И то работает с перерывом — не из чего готовить. Иосиф Виссарионович, от многих матерей приходится слышать, что ребят хотят губить. Говорят, затоплю печку, закрою трубу, пусть уснут и не встанут. Кормить совершенно нечем. Я тоже уже думаю об этом…» (февраль 1940 года, Нижний Тагил).

«Я хочу рассказать о том тяжелом положении, которое создалось за последние месяцы в Сталинграде. У нас теперь некогда спать. Люди в 2 часа ночи занимают очередь за хлебом, в 5-6 часов утра — в очереди у магазинов — 600-700-1000 человек… Вы поинтересуйтесь чем кормят рабочих в столовых. То, что раньше давали свиньям, дают нам. Овсянку без масла, перловку синюю от противней, манку без масла. Сейчас громадный наплыв населения в столовые, идут семьями, а есть нечего. Никто не предвидел и не готовился к такому положению… Мы не видели за всю зиму в магазинах Сталинграда мяса, капусты, картофеля, моркови, свеклы, лука и др. овощей, молока по государственной цене… У нас в магазинах не стало масла. Теперь, так же как и в бывшей Польше, мы друг у друга занимаем грязную мыльную пену. Стирать нечем, и детей мыть нечем. Вошь одолевает, запаршивели все. Сахара мы не видим с 1 мая прошлого года, нет никакой крупы, ни муки, ничего нет. Если что появится в магазине, то там всю ночь дежурят на холоде, на ветру матери с детьми на руках, мужчины, старики — по 6-7 тыс. человек… Одним словом, люди точно с ума сошли. Знаете, товарищи, страшно видеть безумные, остервенелые лица, лезущие друг на друга в свалке за чем-нибудь в магазине, и уже не редки случаи избиения и удушения насмерть. На рынке на глазах у всех умер мальчик, объевшийся пачкой малинового чая. Нет ничего страшнее голода для человека. Этот смертельный страх потрясает сознание, лишает рассудка, и вот на этой почве такое большое недовольство.И везде, в семье, на работе говорят об одном: об очередях, о недостатках. Глубоко вздыхают, стонут, а те семьи, где заработок 150-200 руб. при пятерых едоках, буквально голодают — пухнут. Дожили, говорят, на 22 году революции до хорошей жизни, радуйтесь теперь» (зима 1939/40 года).

«Разве наши дети не такие, как в Москве и в Ленинграде? Почему наши дети не имеют сладкого и жиров совершенно, почему они обречены на гибель? В магазинах у нас буквально ничего нет. Дети вот уже больше года не имеют самого необходимого, они истощены до крайности. Какие же они «будущие строители коммунизма». Где забота о их здоровье?» (июнь 1940 года, Казань) (5; 275 – 277).

После войны питание среднестатистического советского гражданина, как в деревне, так и в городе оставалось «чрезвычайно скудным. Городские рабочие питались чуть лучше, чем крестьяне. Однако эту разницу трудно признать принципиальной… В семьях рабочих и крестьян в среднем в день на одного человека потреблялось мучных изделий (в основном хлеба) около половины килограмма в мучном эквиваленте, а также небольшое количество круп. 400-600 граммов картофеля и около 200-400 граммов молока и молочных продуктов (в основном молока) в день в дополнение к хлебу составляли основу рациона. Все остальные продукты были доступны в незначительных количествах. В день в среднем потреблялось около 150 граммов овощей и бахчевых, 40-70 граммов мяса и мясных продуктов, 15-20 граммов жиров (животного или растительного масла, маргарина, сала), несколько ложек сахара, немного рыбы. Одно яйцо среднестатистический житель СССР мог позволить себе примерно раз в 6 дней. Для того чтобы оценить размеры этого рациона, можно отметить, что он был почти равен основным нормам снабжения заключенных лагерей. В сутки заключенный должен был получать 700 граммов хлеба, 120 граммов крупы и макарон, 20 граммов мяса и 160 рыбы, 400 граммов картофеля и 250 граммов других овощей и т. д. Паек для заключенных, занятых на тяжелых работах, был выше. Кроме того, для всех заключенных предусматривались надбавки за перевыполнение норм…

Столь же недостаточным, как и потребление продуктов питания, было снабжение промышленными товарами. Цены на них традиционно оставались чрезвычайно высокими. Мужское шерстяное демисезонное пальто в апреле 1953 года стоило в магазинах Москвы 732 руб., а мужские сапоги 202 руб. При этом средняя месячная заработная плата рабочих и служащих в 1953 году составляла 684 руб. Денежный доход одного колхозного двора не превышал 400 руб. в месяц, или примерно 100 руб. на человека. Нетрудно заметить, что промышленные товары даже в государственной торговле были предметом роскоши для основной массы населения. Люди довольствовались простейшими сравнительно дешевыми изделиями, но и их покупали немного. Например, кожаную обувь в 1952 году смог приобрести только каждый третий крестьянин. Но не все имели и более простую обувь и одежду. Как жаловался в письме Сталину в декабре 1952 года житель одной из деревень Тамбовской области, «в нашем колхозе колхозники имеют одну зимнюю одежду на 3-4 члена семьи, дети зимой у 60 % населения учиться не могут, ибо нет одежды» (9; 101 – 102)

В марте 1947 г. свыше 30 % промышленных рабочих Ленинграда страдали от дистрофии и авитаминоза. В 1947 г. смертность от дизентерии в крупных городах выросла в 2-5 раз. В крупных и малых городах и рабочих посёлках РСФСР туберкулёз стал ведущей причиной смертности среди граждан обоего пола от 29 до 39 лет и мужчин от 20 до 49 лет. Чуть ли не главной причиной широкого распространения болезней (тифа, дизентерии, диареи) был низкий уровень гигиены из-за тотального дефицита мыла, отсутствия спецодежды, теплой верхней одежды и зимней обуви, антисанитарии в рабочих общежитиях. Скажем, общежития нефтепромыслов Татарии и Башкирии были настолько заражены вшами и клопами, что рабочие предпочитали ночевать на улице или в соседних лесах. Профсоюзная проверка общежитий Уральского турбинного завода в Свердловске выявила полное отсутствие ванн, титанов для кипятка, сушилок, кухонь и даже водопроводных кранов; ни на самом заводе, ни в общежитиях не было прачечных, и люди стирали одежду в комнатах в самодельных бадьях, изготовленных из нелегально вынесенного с завода металла, которые поэтому приходилось прятать от начальства. В 1946 г. завод им. Куйбышева в Иркутске в течение 3-х месяцев не получал ни грамма мыла, а задолженность по поставкам достигала 2,5 тонны. В четвёртом квартале 1947 г. в Свердловск, которому по нормам полагалось 235 т мыла, реально поставили всего 15 т.

По всей стране, включая Москву, наблюдался серьёзный дефицит лекарств. В 1947 г. произошло фактическое падение производства лекарств по сравнению с 1945-46 гг. Дефицитными стали даже глюкоза, борная кислота, касторовое масло, ампулы для инъекций. Сорок важнейших лекарств и медицинских препаратов не производились вовсе. Больницы и поликлиники в провинции находились в удручающем состоянии, так, в Тамбовской области в 1947 г. треть года больницы вообще не принимали пациентов из-за отсутствия топлива.

«В канун смерти Сталина условия существования среднестатистического советского рабочего…, безусловно, несравненно улучшились по сравнению с периодом 1945 – 1948 годов. Но не вызывает сомнений тот факт, что его жизнь по-прежнему являлась не более чем борьбой за выживание» (6; 45, 96 – 97, 131, 145 – 158).

Ужасающими были и жилищные условия, в которых находилось подавляющее большинство горожан СССР.

В Москве в 1930 г. средняя норма жилплощади составляла 5,5 кв. м на человека, а в 1940 г. понизилась почти до 4 кв. м. Даже на таком элитном московском заводе, как «Серп и молот», 60 % рабочих в 1937 г. жили в общежитиях того или иного рода (8; 58 – 59, 63.) Только в 1960-х гг. столичная средняя норма достигла уровня 1912 г. (4, 224). В 1934-1935 гг. ленинградский житель в среднем занимал только 5,8 кв. м жилой площади (по сравнению с 8,5 в 1927 г.) В Магнитогорске и Иркутске норма была чуть меньше 4 кв. м, а в Красноярске в 1933 г. — всего кв. 3,4 м. В Мурманске на человека в 1937 г. в среднем приходилось только 2,1 кв. м (2; 31).

В Люберцах при населении 65000 чел. не имелось ни одной бани, в Орехово-Зуево, образцово-показательном рабочем поселке с яслями, клубом и аптекой, отсутствовали уличное освещение и водопровод.  В Воронеже новые дома для рабочих до 1937 г. строили без водопровода и канализации. В городах Сибири большинство населения обходилось без водопровода, канализации и центрального отопления. Сталинград, с населением, приближающимся к полумиллиону, еще и в 1938 г. не имел канализации (8; 64-65).

Главной причиной такого положения был гигантский наплыв людей из сельской местности в города и практически полное отсутствие массового жилищного строительства. Так, первый пятилетний план предполагал прирост норм жилплощади на 7%, в действительности же она снизилась на 25%. План по жилью на вторую пятилетку был выполнен только на 37,2% (4; 223.)

После войны жильё продолжали строить «по остаточному принципу, направляя в коммунально-жилищную сферу совершенно недостаточные капиталовложения… На начало 1953 года в городах на одного жителя приходилось 4,5 квадратных метра жилья. Наличие временно проживающих и не прописанных, не попадавших в учет, снижало эту цифру. При этом качество жилья было низким. В городском обобществленном жилищном фонде лишь 46 % всей площади было оборудовано водопроводом, 41 % канализацией, 26 % центральным отоплением, 3 % горячей водой, 13 % ванными. Причем и эти цифры в значительной степени отражали более высокий уровень благоустройства крупных городов, прежде всего столиц. Малые города были снабжены перечисленными коммунальными удобствами в минимальной степени. Ярким показателем кризисного состояния жилищного хозяйства было широкое распространение в городах бараков. Причем количество населения, зарегистрированного в бараках, увеличивалось. Если в 1945 году в городских бараках числилось около 2,8 млн человек, то в 1952 году — 3,8 млн. Более 337 тыс. человек жили в бараках в Москве» (9; 102).

Хотели бы вы жить в таком «социальном государстве», товарищи сталинисты?

Примечания

Литература:

1.Дэвис Роберт, Уиткрофт Стивен. Годы голода: Сельское хозяйство СССР, 1931-1933 М., 2011.

2.Дэвис Сара.Мнение народа в сталинской России: Террор, пропа­ганда и инакомыслие, 1934-1941 М., 2011.

3.Зима В.Ф. Голод 1946 – 1947 годов: Происхождение и последствия. М., 1996.

4.Нойтатц Дитмар. Московское метро: От первых планов до великой стройки сталинизма (1897-1935). М., 2013

5.Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941. 2-е изд. М., 2008.

6.Фильцер Дональд. Советские рабочие и поздний сталинизм: Рабочий класс и восстановление сталинской системы после окончания Второй мировой войны. М., 2011.

7.Фицпатрик Шейла. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001.

8.Фицпатрик Шейла. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. 2-е изд. М., 2008.

9.Хлевнюк О.В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М. 2011. (doc-версия, взятая отсюда: http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=3889504).

April 15, 2014 Posted by | boļševiki, komunisms, PSRS, Staļins, totalitārisms | Leave a comment

16.marts – pretestības diena pašmāju gļēvlatvismam

16.marts – pretestības diena pašmāju gļēvlatvismam.
Saruna ar mācītāju Kalmi Foto - Karīna Miezāja

Latvijas Evaņģēliski luteriskās baznīcas Augšāmcelšanās draudzes mācītājs, teoloģijas doktors Guntis Kalme gadu pēc gada ir sacījis sprediķi 16. martā un piedalījies leģionāru gājienā pie Brīvības pieminekļa. Viņš, būdams vairāku grāmatu autors, Lutera akadēmijas mācībspēks, arī “LA” komentāru autors, vienmēr ir iestājies gan par kristīgajām, gan nacionālajām vērtībām. Ar Gunti Kalmi sarunājās žurnālisti Voldemārs Krustiņš un Dace Kokareviča.<

V. Krustiņš: – Kā kļuvāt par leģionāru mācītāju?
– Politrepresētie 1989. gadā mani lūdza būt par savu mācītāju. Izveidojās draudze. Starp represētajiem bija arī leģionāri. Mani sāka aicināt uz leģionāru, nacionālo partizānu pasākumiem. Manas ģimenes vēsturē vectēvs no mātes puses bija 19. divīzijas majora Ernesta Laumaņa komandētā bataljona rotas komandieris, par ko nonāca Vorkutas un Džezkazganas lēģeros. Otrs vectēvs bija Latvijas robežsargs un “sēdēja” Salaspilī no 1941. līdz 1944. gadam. Tāpēc man nav nekādas patikas ne pret vienu no okupantiem – ne komunistiem, ne nacistiem. Jā, vectēvs, kas bija leģionā, vācu laikā ir glābis kā latviešus, tā ebrejus no nacistu represijām.

– Tātad jūs arvien piedalāties leģionāru gājienos aiz pārliecības, tāpat kā ministrs Cilinskis, kuru Straujuma izmeta no valdības. Citus mācītājus amata tērpā tur neesmu redzējis.

– Arī citi mācītāji ir aicināti, ir piedalījušies un sacījuši uzrunas Domā un Lestenē. Katram mācītājam ir savas dotības, sava kalpošana, kurai Dievs viņu izredz; man acīmredzot nolikts kalpot šiem cilvēkiem. Uzskatu to par lielu godu.

– Šā gada notikumi ap leģiona gājienu bija savā ziņā summējoši. Līdz šim neviens varas pārstāvis nebija nokļuvis tādā situācijā kā Nacionālās apvienības ministrs, kuru izsvieda no valdības, vēl pirms viņš bija “apgrēkojies” – tikai par nodomu, nevis darīto.

Tiek runāts, ka leģionāru jau ir palicis maz, un kaut kad gājiens pie pieminekļa beigsies, jo pēc gadiem nebūs vairs kam iet. Vai domājat, ka šie gājieni, piemiņas pasākumi turpināsies arī pēc tam, kad leģionāru fiziskās klātbūtnes vairs nebūs?Esmu pārliecināts, ka tie nevar beigties. Jo runa nav par vienu kauju, bet gan par militāras pretošanās faktu, ko šie gājieni atgādina.

– 11. novembris nav beidzies ar to, ka visi Brīvības cīņu dalībnieki ir aizgājuši mūžībā. 16. marts nebeigsies tieši tāpat, jo tā ir mūsu militāras uzvaras svinēšana. Precīzāk būtu teikt – tā bija 18. martā, bet pavēle kaujai tika dota 16. martā, taču svarīga ir arī iedibinātā tradīcija.

Būtiski ir tas, ka 16. marts tikai no piemiņas pasākuma spontāni ir kļuvis par tautas patriotisma pasākumu, par sava veida nacionālās pretestības dienu pašmāju gļēvlatvismam, neļaujot pārveidot Latviju par “gļēvlatviju” un vienlaikus arī par pretestības dienu Krievijas imperiālisma tīkojumiem.

– Tātad gājieni un citi piemiņas pasākumi turpināsies, un teikt, ka notiekošais ir tikai politiķu manevrs, lai “piesmērētos” vēlētājam, ir banalizēšana.


– Jā, tā ir trivializēšana un banalizēšana, lai diskreditētu patriotus, pierakstītu viņiem zemus motīvus, vēlēšanos gūt “pīāru”, ievērību un reitingu spodrināšanu. Neesmu to manījis daudzajiem jauniešiem, pusmūža cilvēkiem, kuri ar katru gadu sāk nākt arvien vairāk, un vecajiem cilvēkiem. Viņiem ir svarīgi apliecināt vērtības, kas veido mūs kā Latvijas pamatnāciju, tās valstsnāciju.

– Ļoti būtiski, ka esat pamanījis jauniešu klātbūtni. Daži stāsta, ka tā ir “veču lieta” un ka līdz ar viņiem iet tikai kādi pievilināti, politizēti jaunieši… Jūs domājat, ka tā ir apzināta savu senču mantojuma pārņemšana?


– Piedalīšanās zināmā mērā ir jaunatnes reakcija uz to, ka Latvijas oficiālajā vēstījumā ir patriotisko vērtību vakuums. Tā ir atbilde uz valdošās elites pieglaimošanos, piekāpšanos, gļēvumu. Te skaidri redzama spontānā vēlme apliecināt vērtības, kas mums tiek atņemtas, izviltas, noklusētas. Cilvēki ar garīgu instinktu tās meklē un arī atrod.

VISU INTERVIJU LASIET ŠEIT 

 

April 11, 2014 Posted by | 16.marts, Patriotisms | Leave a comment

Follow

Get every new post delivered to your Inbox.

%d bloggers like this: